ИСТОРИЧЕСКАЯ ПАМЯТКА

По материалам дневника MirrinMinttu

Его величество Генрих VII (седьмой, а не восьмой), в большую политику прорвался благодаря, во многом, упорству матушки – Маргарет Бофорт. Эта упрямая фанатичка несколько десятилетий провела в интригах, но дождалась таки, что ее единственный сын выполнит «Божьей предназначение» и станет правителем Англии. 
Придя-таки к власти, Скряга решительно перестроил стиль управления страной.  При Генрихе VII королевский совет практической роли не играл. Масса всевозможных комиссий проводила в жизнь решения самого короля, и только король обозначал границы, в которых эти комиссии действовали. Это была полная и абсолютная диктатура практически недостижимого ни для кого короля-наблюдателя/трудоголика/одиночки. 
Вероятно, что принц Артур (старший сын и наследник) воспитывался в том же духе. А вот принц Гарри (будущий Генрих VIII) с детства был окружен группой друзей, был ярким экстравертом, и предпочитал быть участником событий, а не наблюдателем со стороны. 
А потом Артур умер, и младший Генрих стал наследником. Людям осведомленным уже тогда было известно – стало ясно, что он будет заниматься только тем, что ему интересно, и ничем больше. Его интересовала, например, инженерия, механика, картография и геральдика. Его интересовала большая политика, дипломатия. Но он никогда не желал вникать в то, как именно его планы будут осуществляться на практике. Рядом с ним всегда был нужен кто-то, координирующий усилия разных департаментов королевства.  Сначала такую роль взвалил на себя кардинал Уолси, потом Кромвель, и, уже под конец, Сеймур. Последний, правда был не администратором, а военным, а потому делил обязанности с несколькими еще особо доверенными придворными. 
Но вернемся к Генрихам.
Собственно, роль нового короля была определена еще до того, как он короновался: его царствование должно было стать новой эрой освобождения аристократии из того подчиненного состояния, в которое ее загнал Генрих VII. 
Не сказать, что это было простой задачей. К 1509 году число наследственных аристократов сократилось максимум до 60. И эта элита имела свои довольно жесткие внутренние границы: герцоги, маркизы и графы на верхних ступеньках иерархии, виконты и бароны – на нижних. Любые попытки слепого фаворитизма по прихоти короля (как это было при безумном Генрихе VI) приводили к неизбежному хаосу и вражде.
Но еще хуже, чем вражда, было состояние нейтрального отупения, в которое впала знать к моменту битвы при Босуорте. На стороне Ричарда III выступили всего шесть пэров, на стороне Тюдора – двое. Да и те были изгоями, примкнувшими к нему во Франции. Учитывая, что в те времена король не имел королевского войска и практически полностью зависел от военной силы, которую приводили к нему по зову магнаты, ситуация выглядела мрачно – для короля.
Первый коронованный Тюдор никогда не простил английской знати этого нейтралитета при Босуорте. Его действия были достаточно прямолинейными. Выжившие Плантагенеты были либо казнены, либо максимально принижены. 
Де ла Поли, отпрыски сестры Эдуарда IV, были сначала разжалованы из герцогов в графы, а потом и вовсе вытеснены в эмиграцию. Потомки Греев (маркизы Дорсета) и Куртенэ (они же Кортни, графы Девона) были лишены состояния и имущества и заперты по тюрьмам.
Что касается остальных, на них было навешено ярмо бондов. Как на тех, кто служил верно, так и на тех, в чьей верности этот параноидально подозрительный монарх сомневался. Чем были эти бонды? Просто-напросто соглашением с королем, но соглашением, невыполнение которого каралось астрономическим штрафом. Поскольку любое соглашение можно было составить так, что нарушение было неизбежно (сам король решал, нарушено оно или нет), к концу правления Скряги 2/3 знати были опутаны висящими на них долгами, которые король мог востребовать (и разорить навсегда весь род), а мог и не востребовать.
Надзирали за процессом верные советники Генриха VII Ричард Эмпсон и Эдмунд Дадли. И надзирали, надо сказать, бескомпромиссно, используя вполне грубую силу, которой никто не смел сопротивляться.
Стоит ли удивляться, что по поводу смерти Генриха никто не уронил ни слезинки? Возможно, не всплакнула даже его матушка, у которой он под занавес отобрал любимый дворец.
Зато на таком фоне любой следующий король мог выглядеть сияющей звездой. И звездой его приняли. Тем более что под грохот торжественных церемоний и восторженных речей, новый монарх по-быстрому отправил на плаху Эмпсона и Дадли. Правда, из всей массы бондов отменены были всего несколько. Остальные пообещали рассмотреть осенью. А потом все как-то и вовсе отложилось до сессии парламента в январе 1510 года, что было событием самим по себе: Скряга не созывал парламент 10 лет!
Церемония открытия была блестящей, вся знать присутствовала, каждый на своем месте, и Лорд Канцлер произнес прочувствованную речь о важности парламентаризма, этой защиты против несправедливостей и произвола. Кортни и Греи были восстановлены в правах, дочь герцога Кларенса (Маргарет де ла Поль) была сделана графиней, а ее сын стал лордом.
Дальнейшие же политические акции уперлись в непроходимый барьер: нежелание короля взять на себя тяжелую работу. Он хотел блеска и славы, он практически молился на своего героя Генриха V, но заниматься скучной, монотонной государственной работой он не хотел. Или не умел. Он не хотел видеть, что слава его героя была построена на потрясающей внимательности к мелочам и умении притягивать сердца этой внимательностью.
Проще говоря, Генрих V был гением, причем обладал работоспособностью гения. А Гарри был многообещающим. В раннеподростковом возрасте он поразил самого Эразма Роттердамского своим изяществом письма, способностями логически излагать тезисы и своей начитанностью. Они переписывались, и не через секретаря. Потом он ежедневно обменивался записками со своей обожаемой тогда женой, Катариной Арагонской. Но менталитетом король вечно, почти до конца, оставался слишком молод. А еще избалован сверх меры. 
А  запрещать излишества коронованному монарху было попросту некому. Правительство не могло запретить королю ничего, а в его ближнем кругу никто не собирался возражать против приятного времяпровождения. Для знати королевства это дало лазейку прямого воздействия на настроение короля: его окружили достойными для королевских забав компаньонами.
Граф Уилтшир – младший брат герцога Бэкингема, Эдвард Говард – второй сын графа Суррея (будущего герцога Норфолка), Томас Книветт – зять графа Суррея, Томас Болейн – еще один зять того же графа, Томас Грей – маркиз Дорсет, Генри Буршье – граф Эссэкс, Эдвард Невилл – младший брат лорда Абергавенни… Аристократы, связанные друг с другом и прочими семействами Англии нитями дружбы, союзов, обязанностей.
На этом фоне Чарльз Брэндон и Генри Гилфорд выглядели дворняжками, потому что их семьи получили рыцарство только при предыдущем Тюдоре. 

Совсем темной лошадкой был Уилл Комптон, который наверняка был сыном или йомена, или мелкопоместного дворянина, но в этой компании был действительно «человеком из ниоткуда». И единственным, имевшим должность в дворцовом штате, кстати говоря. И – самым близким к королю человеком. Если бы у королей могли быть друзья, Комптон был настолько близок к этой роли, насколько вообще возможно для господина и слуги.

В общем, ситуация в начале царствования Генриха VIII сложилась интересная. Над всеми был очень молодой король, грезивший о военной славе, рыцарских подвигах, спорте и веселом времяпровождении.
Правда, совсем уж безголовым юный король не был. Он мечтал покорить Францию, но понимал, что без союзников ему это вряд ли удастся. Благо, выход был, и под рукой: одинокая и печальная Катарина Арагонская (вдова усопшего страшего брата Артура). Брак с ней обеспечивал союз с ее отцом – знаменитым арагонским королем Фердинандом. 
Скорее всего, Катарина ему нравилась на самом деле. В конце концов, жениться королю наверняка очень хотелось, а его батюшка, Скряга, принял все меры предосторожности для того, чтобы сексуальная жизнь его единственного наследника не началась слишком рано. Тогда верили, что плотские утехи истощают жизненные силы формирующегося организма. Женитьбы королей – дело, обычно, весьма неспешное, а ждать этот король никогда не любил. Поэтому женитьба на Арагонке устраивала и его, и всех вокруг. Разве что бабка, Маргарет Бофорт, была не в восторге от идеи. Но повлиять на внучка  она уже не могла.
Впрочем, была и другая проблема. Церковные правила, мягко говоря, не приветствовали браки с вдовами братьев, о чем имелись вполне конкретные указания в Ветхом Завете. Но и тут дело не стало. Придворные, желавшие угодить молодому королю, дружно дали показания, что брат его с Катариной в супружеские отношения так и не вступил, а значит брака как бы и не было. Показания внесли в протокол и вопрос со свадьбой был решен.
Вторым моментом, в котором король не сразу дал себе волю, была его страсть к турнирам. Он ждал почти 9 месяцев, прежде чем начал стопроцентно участвовать в ближних боях. На тот момент его жена выглядела вполне фертильной, и молодым в кошмарном сне не могло присниться, что их в плане наследников ожидает. Сдержанность короля на поприще турнирных подвигов объяснялась тем, что он, все-таки, довольно давно упражнялся, и знал, что дело это действительно довольно опасное. Например, на одном из турниров Комптон, с которым король в шутку поменялся доспехами, был чуть ли не смертельно ранен. Паника была неописуемой.
В чем король не желал себя сдерживать, так это в тратах. На одну коронацию он спустил больше денег, чем его папаша на всю представительскую жизнь двора за 10 лет. Возможно, внезапное сияние, окружившее королевский дом Англии, было созданием плюсов на арене международной политики. Но, скорее всего, это сияние просто было внешним результатом отсутствия управления в области администрации и финансов. Золото просто черпалось из казны и раскидывалось. Аристократия, окружившая короля, ничего о тонкостях администрирования не знала и знать не хотела. Старые советники, доставшиеся королю от отца, терпелись при дворе только в качестве объектов для насмешек, ни власти, ни влияния у них больше не было.
Пока умные люди ужасались происходящим, король развлекался, а гуманисты, осыпаемые дотациями, пели дифирамбы наступившему «золотому веку», один человек увидел в создавшейся ситуации свой шанс. Томас Уолси, еще не сэр и не кардинал, а скромный раздатчик милостыни его королевского величества. И креатура Ричарда Фокса, который во многом помог Генриху VII выстроить его систему административного управления, выполняя при леди Маргарет Бьюфорт роль, схожую с ролью Дадли при Елизавете I: был ее голосом там, где ей, как женщине, было невозможно высказываться.
Фокс всегда умел держать нос по ветру, и достаточно быстро понял, что при новом дворе ничего, кроме унижений и уколов, ему не светит. И удалился от политики в академический мир, оставив при дворе своего человека – умницу Уолси. Благо, Фоксу было уже за 60, и у него было слабое зрение, так что фактическая отставка выглядела достойной пенсией.

Что касается Уолси… В 1511 году он был еще, несомненно, человеком Фокса, о чем говорят его постоянные отчеты патрону, в которых он описывает финансовый и административный ахтунг при дворе молодого короля. На закончившийся пшиком совместный с королем Фердинандом поход, Генри щедро дал лорду Дарси 1 000 фунтов. Предполагалось, что это будет займом, который оплатится легко из военной добычи. Но, поскольку добычи не случилось, а случились сплошные расходы и неприятности, короля легко уговорили превратить заем в подарок. Уолси, тогда еще сторонник партии мира, радуется в сентябрьском отчете немилости к Томасу Говарду, будущему герцогу Норфолку. Он пытается уже в тот период смоделировать будущее и убедить через нужных людей короля, что Говарда надо сослать на север навсегда, отняв у него право на апартаменты во дворце. И разве не лучше было бы поселить в освободившиеся апартаменты мудрого Фокса?
Оказалось, что не лучше. Эдвард Говард, сын сэра Томаса и любимчик короля, захватил парочку шотландских кораблей, и военная партия снова оказалась сверху. И Уолси примкнул к выигравшим. Будущий кардинал к 1512 году понял кристально четко, что в королевстве все будет так, как хочет король, а король хочет войны и славы. Воевать, конечно, предстояло с традиционным врагом – Францией.  
При этом аристократическая молодежь и более старшие родственники королевских фаворитов знать ничего не знали о том, как сделать желания короля реальностью. Не знал этого и король. Опять же, аристократы не сидели постоянно возле короля в полном составе. Они воевали, носились с дипломатическими миссиями, сновали по поручениям короля, и тратили изрядную часть своего времени на управление собственным хозяйством.
И Томас Уолси взял управление государством в свои руки так плавно, что никто этого поначалу и не заметил. Кухню управленческих хитростей будущий всесильный министр постиг еще в свою бытность при Маргарет Бофорт и Фоксе. Но для того, чтобы стать, по сути, административным заместителем короля, этого было мало. 
Уолси понимал, с кем он имеет дело. Он понимал, что его величество Генрих VIII превыше всего ценит красивое слово и красивый жест. Несомненно, Уолси увидел еще одну особенность этого монарха: неуправляемость. Это, несомненно, упрощало задачу завоевания доверия короля. Не надо было тратить порох на умасливание спесивых пэров, из которых даже самые безмозглые никогда не приняли бы сына мясника всерьез. В том, что он-то королем управлять сумеет, Томас Уолси не сомневался.
Координировать ему пришлось взаимодействие между двумя группами. Неформальной группой придворных друзей Гарри, ни у одного из которых не было официальной должности при дворе (кроме Уильяма Комптона, пресловутого Groom of the Stool), но было огромное влияние на короля. И формальной организацией управленческих бюрократов, у которых была исполнительная власть, но не было влияния на короля.

Король Генрих умел ценить нужных ему людей. Уолси раздобыл денег на войну 1513 года, чем заслужил веру короля в его деловые способности. Да еще и война оказалась удачной. Вообще-то, королю, выступившему из Кале удалось захватить два небольших городка, но двор объявил это выдающейся победой. Так что в 1514 году Уолси стал епископом Турне и Линкольна, и архиепископом Йоркским, а через год – кардиналом и Лордом Канцлером. Неплохой взлет, не так ли? А все благодаря тому, что он постоянно находился возле короля.
В самом деле, кто мог быть ему конкурентом? 
Война с Францией унесла Эдварда Говарда и Томаса Найветта, к которым король был, пожалуй, по-настоящему привязан. 
Канцлер Уорхэм, архиепископ Кентербери, сложил с себя обязанности в 1515 году, и в том же году Фокс сдал королю малую печать, хранителем которой был столько лет. Старая гвардия стала настолько старой, что предпочла потратить оставшиеся годы жизни на примирение с Богом, а не на службу королю.
Герцог Бэкингем практически выпал из ближнего круга короля, еще не войдя в этот круг как следует. Никто не потерпит возле себя придворного, который даже колено перед королем преклоняет неохотно.
Чарльз Брэндон, единственный из друзей юности короля, переживший все повороты королевской политики, всегда отличался примерной гибкостью. Норфолк, несмотря на аппетит к королевским милостям, был исполнителем, не архитектором, и сам об этом знал. Болейн занимался дипломатий и подолгу отсутствовал. Комптон, конечно, оставался Комптоном, но он никогда не имел амбиций в больших масштабах. 
После коронации Генриха VIII прошло каких-то пять лет, но эти годы унесли и отдалили от него почти всех, с кем он вырос из принца в короля. Лишь Уолси оставался всегда рядом, всегда готовый исполнить, выслушать, найти способ, порадовать своего господина оригинальным подарком.
Да-да-да, никто и чихнуть не успел, а кардинал Уолси вдруг стал не просто фаворитом короля и, по сути, вице-королем папского престола в Англии, но самой Властью в одном лице, разом прикончив традиционное разделение на фракции в королевском совете. Не было больше смысла дружить с кем-то против кого-то, когда решения принимал, в любом случае, один человек.
Некоторые историки заходят так далеко, что утверждают: кардинал перехватил власть не только у окружения короля, но и у самого короля. Другие предполагают, что король сам предпочитал заполнять свои дни развлечениями, предоставив скучные государственные дела кардиналу.
Скорее же всего, король учился искусству управления и интриги у кардинала, который, скорее всего, и не подозревал об отведенной ему роли. Большого Гарри не успели натаскать в деле управления королевством, потому что управлять королевством должен был его брат, а не он. За несколько лет от смерти Артура до коронации Гарри упущенное было не форсировать. В лице Уолси король нашел вольного или невольного учителя. Другой вопрос, насколько учитель был зависим от ученика, и насколько он понимал свою зависимость. C точки же зрения короля, легче было со временем перехватить уже сконцентрированную в одних руках власть, чем сплетать аркан из разрозненных нитей.
Если на секунду отвлечься от рассматривания пестрого гобелена политики каждого отдельного Тюдора, то в глаза не может не броситься удивительное сходство схем методов управления трех великих монархов этой династии.
Генри VII, Генри VIII и Елизавета I начали свое правление мягко, очень мягко, почти либерально. Да, и Скряга тоже. Каждый из них отличался абсолютной непредсказуемостью для окружающих. В случае с Генри VII, это объясняли его замкнутостью. В случае Елизаветы, все списывалось на женскую бестолковость, капризы и нерешительность. Про Гарри говорят, что он превратился из прекрасного принца в чудовище.
Все трое осуществляли свою политику при помощи людей со стороны, не принадлежавших ни к одной фракции среди английской аристократии – через чиновников. У Скряги были Эдмунд Дадли и Ричард Эмпсон, у Гарри – Томас Уолси и Томас Кромвель, у Элизабет – Уильям Сесил и Фрэнсис Уолсингем. Проще говоря, грязную работу за этих монархов делали, на определенном этапе, именно подобные «аутсайдеры».
Все трое закончили свое правление политикой жесткого, откровенного террора. Причем, уже не прикрываясь, от своего лица. Все трое всю свою королевскую жизнь стремились к одному: к абсолютной, ничем не стесняемой монархии. О, они, конечно, собирали парламенты. Но систематически парламент заседал только при Большом Гарри, и при всех троих состав парламента тщательно подбирался подходящим для принятия определенных решений. Несладко пришлось Элизабет в начале правления, и Гарри в момент поисков средств для развода со своей первой королевой. Зато потом все шло так, как подобает. Ну, более или менее.
Но падение и опалы всесильного министра были еще впереди. 
Пока же Уолси наслаждался от всей души. Его штат состоял из пятисот человек, и двор был организован абсолютно идентично двору короля. Каждое его появление на людях сопровождалось невообразимой пышностью и помпой. В любом смысле слова, Томас Уолси был вторым королем в стране.
Раздражало ли этого настоящего короля? Похоже, что нет. Большой Гарри в те годы предпочитал Гринвич, не Лондон. На самом-то деле открытый блеск двора кардинала обманывал. Да, Уолси был здесь и там, заседая в совете, ведя заседания в Звездной палате, направляя судей и т.д., и т.п. Да, Рождество 1525 года прозвали «украденным Рождеством», потому что большинство леди и лордов предпочли резиденцию кардинала, а не резиденцию короля. Но даже Уолси не мог вот просто так заявиться к королю. Король мог допустить его к себе, или не допустить. До 1526-27 гг проблем не было. Уолси работал в интересах короля и на благо королевства, и планы с королем они строили вместе. Именно король намечал цели, вехи, а делом кардинала было до обозначенных вех добраться. 
Более того, пока кардинал отлаживал машину управления государством, вокруг короля потихоньку собирались люди, которые вызывались самим королем к его двору, и которые очень быстро образовали тесный круг «прирожденных придворных». Государственных дел им не поручалось, но почти все они оказались приписаны (формально или нет) к личным покоям монарха. 
Они всегда были при короле. Когда он ел и когда он спал, когда он одевался и когда он занимался спортом, когда он танцевал и когда строил планы. Тонкость ситуации была в том, что раньше на эти должности принимали заведомо тех, кто к аристократам не имел никакого отношения. Потому что наивно было полагать, что такое тесное общение, какое имели короли со своей обслугой, не накладывало бы отпечатка на доверие и чувство солидарности, причем в обе стороны.
Новые приближенные не могли не влиять на короля, как и не были невосприимчивы сами к королевскому влиянию. Самое интересное, что чувство товарищества в этой группе давало возможность говорить с королем честно и прямо – как это делал Фрэнсис Брайан, к ужасу тех, кто слышал его «фамильярные речи».
А еще, конечно, они были постоянными партнерами короля во время турниров и других рыцарских забав. И король выбирал это свое окружение сам…
Что касается кардинала, то он создание тесной группы «товарищей по оружию» вокруг короля проморгал. В 1517 году, когда Генрих VIII с друзьями устраивали особенно масштабный турнир, призванный поразить иностранных послов, министр позволил себе не видеться с королем целых полгода.  Отчасти, в этом были виноваты обстоятельства: в августе на королевство обрушилась очередная волна потницы, которую подхватил и кардинал. За первым приступам последовали несколько других – от потницы иммунитет не вырабатывался. И кардинал отправился в паломничество, причаститься и покаяться в грехах, которых набралось очень немало. 
Король, как обычно в случаях эпидемии, отправился в путешествие – или бегство, если угодно. Сначала был Виндзор, затем некоторое количество королевских замков и частных резиденций. Сопровождали короля его врач-венецианец Дионисиус Мемо, который был, по совместительству, еще и музыкантом, и трое дворян из его ближнего круга. Пока кардинал спасал свою душу, король сформировал эдакое кочующее правительство, которое по своей сути было анти-кардинальским.
В ноябре оба правительства, формальное и неформальное, сшиблись в деле вдовы Вернон (дочери лорда Димока и очень, очень богатой женщины). Кардинал решил облагодетельствовать вдовой своего человека, Уильяма Тирвита. Король же был склонен поддержать своего приближенного Уильяма Коффина, который хотел вдову для себя. Вдове, надо сказать, было 27 лет, так что, помимо приятно полных сундуков, у нее была приятно свежая внешность. И свобода выбрать следующего мужа себе по сердцу, потому что Верноны и Димоки не относились к той аристократии, браки которых требовали патента короля.
Кардинал написал вдове, рекомендуя ей взять в мужья Тирвита, потому что он, кардинал, Тирвиту покровительствует. Король написал вдове, расхваливая достоинства Уильяма Коффина. И написал соседу вдовы Вернон, чтобы тот, по-соседски, тоже похваливал леди Маргарет превосходные качества молодого Уильяма.
Разумеется, Маргарет Димок выбрала Коффина. Надо сказать, сделала правильный выбор. А кардиналу король посулил опекунство над детьми четы Вернон, чтобы тот не лез в это дело. Но кардинал счел случившееся публичным оскорблением, и приступил к контратаке. 
Для начала, он придумал для близкого королю Николаса Кэрью ну просто совершенно неотложное дело за границей. Когда Кэрью уехал, на его место кардинал ввинтил в окружение короля своего человека, Ричарда Пэйса. Тот был ученым, только что вернулся в Англию из двухлетней посольской миссии в Швейцарии, и пришелся королю вполне ко двору, если проследить дальнейшее развитие его карьеры. Интересно, что задачей Пэйса от кардинала стало контролировать переписку короля. Дело в том, что у кардинала курьерская служба была. А вот у короля ее не было, как ни поразительно. Почту короля доставляли его слуги. Устроив почтовые дела его величества, дав ему секретаря, Уолси как бы сделал доброе дело. Но одновременно получил полную информацию о том, кому пишет король, и возможность манипулировать скоростью доставки. Знал он и о содержании писем – в должность секретаря входило писать письма за своего патрона.
Разумеется, Пэйс информировал кардинала и обо всем, что происходит вокруг королевской особы. В честности, о том, что сэр Николас блестяще и быстро выполнил свою миссию во Франции, и вернулся ко двору. Какое разочарование для кардинала! 
То ли в результате дипломатических маневров сэра Николаса, то ли потому, что королю Франции понадобился мир с Англией, и в сентябре 1518 года в Англию прибыло огромное французское посольство, в которое Франциск не поскупился включить своих самых блестящих приближенных. Проблема была в том, что в процессии французские дворяне должны были идти в паре с английскими, равными им по статусу. Поскольку европейская знать знала друг друга прекрасно, в статусе каждого сомнений быть не могло. Но формально, французские представители были gentilshommes de la chambre, джентльменами-служащими королевских покоев. 
У англичан подобных должностей не было. Назревал серьезный церемониальный кризис, который решили, учредив должность при английском дворе, и назначив на нее ВСЕХ неформальных приближенных Генриха чохом, en masse. И немедленно после отбытия посольства Франциска, они отправились с ответным визитом во Францию. Где французский король, в свою очередь, сделал все, чтобы они чувствовали себя даже лучше, чем дома. Разумеется, молодежь обоих дворов быстро подружилась, и англичане в полной мере познали прелесть дебошей придворных в городе, что в Англии закончилось бы для дебоширов в зале суда, а вот во Франции – нет. 
Возможно, все это выглядит дурацкими мелочами. Очевидно, вернувшиеся в Англию, пропитанные французским духом придворные Генриха, ругавшие все английское и хвалившие все французское, и в самом деле были комичны. Но их настрой начал влиять на большую политику, потому что они были близки к королю. И, надо сказать, не всегда понимали все тонкости европейской политики. Политикой кардинала отнюдь не был альянс с французами или с испанцами, но тонкое маневрирование между этими заклятыми врагами – на благо Англии. Опять же, «близкий круг» был постоянной угрозой влиянию кардинала, которого его члены презирали. 
Почему презирали? Да надо же было чувствовать свое единство против кого-то, имеющего власть. К тому же, низкорожденного. Но у кардинала были способы, которых не было у «миньонов», и в мае 1519 года все они разом вдруг были уволены решением королевского совета. За то, что вовлекали короля в азартные игры и прочие легкомыслия. Да-да, в Англии всегда следовало помнить о том, что монархия там ограниченная, и что одной из задач королевского совета является надзирать за тем, чтобы король был серьезен, благонравен, и являлся примером для подданных. Конечно, в том случае, когда королевский совет не был в кулаке короля. Этот совет не был. Пока. Троих отправили в Кале, остальных разогнали по всяким делам вне королевства и в отдаленных его частях. 
Чтобы король не остался без дела в пустой палате, кардинал буквально завалил его проектами всевозможных реорганизаций. В принципе, дела в Ирландии, положение экономики, реорганизация судебной службы и правда требовали внимания. Просто раньше Уолси все это делал сам, оставив короля развлекаться. Но король развлекался всегда в компании кого-то, и эти «кто-то» поневоле становились к нему близки, и становились опасными для власти кардинала. Следовательно, короля надо было запрячь в работу, чтобы ни на что другое не оставалось времени. Для этого, честно говоря, требовалось только сказать одно слово: реформы. Генрих VIII всегда любил конструировать что-то новое, или, по крайней мере, разбирать прочь старое. Такой уж у него был характер. 
На освободившиеся около короля места Eолси поставил своих людей, мягко говоря постарше отосланных. Некоторые начинали карьеру еще при прошлом царствовании. Они, разумеется, любимцами короля не стали и стать не могли. Но зато образовали про-министерскую партию в приватных покоях короля. 
Чтобы ссылка молодых аристократов не выглядела ссылкой, королевский совет выпустил меморандум по поводу того, что королю следует укреплять свою власть в графствах при помощи самых близких помощников. И что тут возразишь? Далее, кардинал произнес прочувствованную речь по поводу страшных опасностей, грозящих со всех сторон любимой Англии. Какие именно опасности и откуда – не уточнялось. Но под соусом внешней угрозы всегда легко проводить репрессии внутри страны. 
Генрих, кстати, легко к существованию истинных или воображаемых внутренних угроз не отнесся. Сначала он дал понять, что сопровождение прибывающих к королевскому двору аристократов должно быть минимальным. А в конце 1519 года Генри пишет Уолси, что тот должен установить пристальное наблюдение за следующими аристократами: за герцогом Саффолком, герцогом Бэкингемом, за лордом Нортумберлендом и лордом Дерби, за лордом Уилтширом и прочими, которых кардинал считал подозрительными. 
С Бэкингемом все понятно. Было только вопросом времени, когда этот гордец задерет свой нос слишком высоко. Дома Перси и Стэнли вообще отличались склонностью к летальным для их суверенов интригам. Лордом Уилтшира в тот момент был брат герцога Бэкингема, Генри Стаффорд.
Но почему Брэндон вдруг появился в списке тех, в чьей лояльности король вдруг засомневался? Кстати, в турнире 1517 года Брэндон был не в партии короля, а в партии противников королевской партии – грозный знак. Скорее всего, пути Чарльза и Гарри разошлись именно в тот момент, когда король сделал своего нового родственника герцогом. Чарльз Брэндон слишком увлекся новой ролью (надо еще вспомнить, что сам этот скоропалительный брак, в первый момент вызвал у монарха крайнее неудовольствие). К тому же, сестра короля в 1516 году родила мужу сына и наследника, а вот у короля с наследниками дело обстояло печально. Впрочем, Брэндон слишком хорошо знал и короля, и кардинала. Он вышел сухим из воды – как обычно.
Можно сказать, что второй раунд между королем и его кардиналом закончился в пользу кардинала. И король проявил черту характера, которая с годами будет только усиливаться: отсутствие лояльности. Ни давнее знакомство, ни родственные связи не имели никакого значения, если король чувствовал хоть малейший, хоть воображаемый признак угрозы в свою сторону. Вряд ли даже Уолси понял, что именно он разбудил своими речами о существующей неясной угрозе в уме короля.
В 1522 году Англия объявила войну Франции. С точки зрения «коридорной» политики это означало, что все миньоны короля, от мала до велика, отправились воевать. Кадриль с участием Англии, Франции и Испании длилась до самого 1525 года, и те, кто не был во Франции, участвовали в рейдах против Шотландии. Там, в частности, оказался Уилл Комптон, которого от стульчака короля Уолси оторвал явно не без умысла. 
На самом деле, кардинал, начав наступление на миньонов, не ослаблял его с 1519 года. В начале 1520 года король протестовал, что у него осталось слишком мало персональной обслуги. В сентябре 1521 года король сделал совершенно официальное заявление своему правительству (читай кардиналу) на ту же тему: Уолси прихватил с собой парочку оставшихся джентльменов короля на какую-то очередную конференцию в Кале.
Но ничто не длится вечно, и война тоже. Победы Испании заставили Францию и Англию объединиться. Кардиналу пришлось проявить всю свою изворотливость, чтобы предотвратить возвращение аристократической молодежи ко двору. В частности, он протащил через парламент Ordinances of Eltham – реформу персонала королевских палат. Причина была уважительной: военные расходы требовали экономии. Реформы коснулись всех департаментов королевских палат, но уменьшение персонала было запланировано только в святая святых – в личных покоях короля.
Было несколько приятных для кардинала случайностей: в июне 1525 года Томас Болейн стал пэром, и одна вакансия освободилась. Смерть Ричарда Уингфилда в июле того же года освободила еще одну. Разумеется, король хотел эти вакансии заполнить, но в сентябре Уолси довольно резко напоминает ему об утвержденных парламентом реформах. Началась торговля между королем и кардиналом, и снова король проиграл: количество джентльменов его приватных покоев было уменьшено с двенадцати до шести. Уйти пришлось главным врагам Уолси: Фрэнсису Брайану, Николасу Кэрью и даже Уильяму Комптону. Уволили и Джорджа Болейна, который тогда был пажом короля. Свои места сохранили наиболее нейтральные королевские миньоны – как «милый Норрис», который был мил со всеми.
А теперь давайте подумаем. Учитывая свободолюбивый характер короля, его страсть к блеску, его жажду любви и обожания, его замашки экстраверта, которому нужен круг достаточно близких ему людей, чтобы постоянно с ними контактировать – какие чувства мог его величество Генрих VIII питать к его преосвященству кардиналу Уолси? К фактически вице-королю Англии волей Рима и папы? 
Но Уолси сконцентрировал в своих руках всю управленческую власть. То есть, вот просто так взять и убрать его было практически невозможно уже поэтому: начался бы полный хаос. Во-вторых, наместника Рима тоже тронуть было невозможно. Король в те годы еще очень трепетно относился к почетному званию Защитника Веры, отчаянно ревнуя в этом плане к тому же императору, которого периодически тоже так называли. Англия была католической страной, и власть Рима в католической стране была неоспорима.
В общем, вопрос был лишь в том, когда король начнет действовать.
Тут-то ему и подвернулась Анна Болейн, дочка его старого соратника по юношеским забавам Томаса Болейна и племянница еще одного человека из ближнего круга – герцога Норфолка. По наиболее распространенной версии, король заметил красивую и бойкую фрейлину своей жены, решил за ней приударить (не она первая и не она последняя) и… получил неожиданный отказ. Дама заявила, что пойдет в постель только с законным мужем. И завертелось!
Впрочем, есть много доказательств тому, что Гарри был абсолютно не способен ни на любовь, ни на благодарность, ни на лояльность. Не потому, что он был плохим, а потому, что искренне считал, что всё, что люди делают в его сторону, совершенно естественно и положено ему по праву, поэтому не за что испытывать благодарность или ответные чувства. Люди такого типа находятся в вечной погоне за любовью, но крайне быстро выдыхаются. 
Анна же, как утвержадли многие, была злой, мстительной, требовательной, жадной, конфликтной, скандальной, и не слишком умной (хоть и хорошо образованной). Как известно, ее собственный дядюшка, герцог Норфолк, расскандалился с племянницей, в конце концов, вдрызг, и не единажды высказывал пожелание, чтобы и королеву Катарину, и Анну разразило бы одним ударом молнии, потому что одна стоит другой. 
Так что, возможно, Анна в какой-то момент стала для короля предлогом, чтобы перевернуть королевство с ног на голову в собственных корыстных интересах. В любом случае, именно «прекрасная Болейн» была тем человеком, кто невольно подтолкнул мысли короля в сторону не то, чтобы запретную, но почти. Развод. 
От Катарины Арагонской надо было как-то избавляться в любом случае. Она, конечно, была дамой набожной и положительной, даже (с некоторых пор) снисходительной к похождениям гиперактивного супруга, но не менее властной, мстительной и ревнивой к своему статусу, чем сам король. Достаточно вспомнить ее конфликты с членами ее собственного хозяйства еще в те времена, когда она сама была в Англии на птичьих правах, ее ненависть к послу своего отца, которого она считала недочеловеком просто потому, что он был крещеным евреем, ее злобные выпады в сторону банкиров, которые на спешили распахнуть перед ней свои сокровищницы, ее долги, ее попытки вмешаться в брачные планы Генриха VII, ее ревнивую слежку за бастардом короля, ее попытки вмешаться в международную политику Англии в пользу Испании… 
При этом, тот же Генри Фитцрой, бастард короля, был единственной картой, на которую было поставлено будущее Англии. Мэри никогда не рассматривалась отцом в качестве кандидатуры престолонаследника, до самых последних лет его жизни. Об этом говорят наброски брачного договора между ней и королем Франциском, которые предусматривают поворот, что если Франциск переживет Генриха, он станет королем Англии. Такой договор, согласие даже теоретически на подобное условие говорит о глубине безнадежности положения династии. Что касается Фитцроя, то шансы на то, что его одобрят в качестве короля, были слабоваты.
А еще король вырос из роли ученика. Настала пора перемен, но в 1527-1528 годах даже сам король еще не предполагал, как далеко он зайдет по пути этих самых перемен. И, тем более, этого не подозревал кардинал Уолси.
Когда кардинал убрал подальше от своего суверена тех, кого считал своими врагами, Гарри отстоял кандидатуру своего кузена, маркиза Экзетера. Маркиз был врагом кардинала, в этом не было сомнений, и в качестве ответной любезности Волси потребовал, чтобы в штат короля был включен человек кардинала, сэр Джон Расселл. По какой-то причине, кардинал предположил, что Расселл и Экзетер нейтрализуют друг друга, и все будет прекрасно. На самом же деле, кардинал своими руками организовал в ближайшем окружении короля две фракции. Анна Болейн, которая отнюдь не была нейтральна в своих предпочтениях, оказалась клином, разделившим и без того недружное окружение короля окончательно, и с летальными в будущем последствиями для многих вовлеченных.
Поскольку королева была страстной католичкой и адвокатом интересов Испании при английском дворе, кандидатке на ее место пришлось позиционировать себя не менее страстной реформисткой. Француженкой до мозга костей она уже была. Насколько серьезны были про-протестантские убеждения Анны Болейн, никто не знает. Но именно она вовлекла в шахматную логику политики малых числом, избранных игроков, стихийные силы сторонников реформации. У враждующих фракций появилось собственное кредо, помимо стремления выиграть на свою сторону милость короля.
Кардинал среагировал быстро, назначив в штат короля своих людей: Ричарда Пейджа и Томаса Хейджа, непосредственно бывших его собственными служащими. В ответ король смог вернуть Фрэнсиса Брайана и Джорджа Болейна на их прежние должности. Оба были родственниками Анны, но, собственно, Гарри знал их дольше, чем саму Анну, так что ее пресловутое влияние на короля вряд ли стало причиной назначений. Потому что на той же волне ко двору короля вернулся и Николас Кэрью, который всегда был и оставался сторонником королевы.
И снова началась потница, и снова повторилась ситуация 1517 года, когда король и кардинал столкнулись в «женском» вопросе. Умерла аббатиса Уилтона, монастыря аристократического и модного. Анна Болейн захотела на это место сестру умершего от потницы мужа Мэри Болейн, даму Элеанор Кэри. Кардинал же поддержал кандидатуру дамы Изабеллы Джордан, приорессы Сиона. Выбрали, разумеется, даму Изабеллу, потому что монахинь-аристократок было всего-то 12, и тех, кто поддерживал даму Элеанор, просто где-то заперли на время голосования. Король, тем не менее, распорядился, что ни одна из дам не должна занять место аббатисы. У дамы Изабеллы была веселая молодость и парочка незаконных детей в анамнезе, и та же история была с дамой Элеанор, только еще круче. Ее двое детей были нажиты от священников, а сама она в еще недалеком прошлом была любовницей служащего лорда Брока. 
Поэтому король рявкнул на кардинала и рявкнул на Анну, написав следующее: «my lord cardinal has had the nuns before him and examined them, Master Bell being present, who has certified to me that for a truth she has confessed herself (which we would have abbess) to have had two children by sundry priests, and further since has been kept by a servant of Lord Broke that was, and not long ago; wherefore I would not for all the world clog your conscience nor mine to make her ruler of a house who is of such ungodly demeanour, nor I trust, you would not that neither for brother nor sister I should so stain mine honour and conscience». В кратком переводе: да ни за что на свете, обе дряни. 
Уолси, судя по всему, решил, что короля, на самом деле, меньше всего волнует вопрос о нравственности аббатис, а письмо является только отпиской для Анны, и таки назначил даму Изабеллу. Но речь-то шла не о том, кто будет править в Уилтоне, а о том, кто правит в королевстве. Мало того, что короля повозили личиком, так сказать, так еще и сделали это публично. И забыть о такой потере лица ближний круг короля ему не давал. Люди Уолси только и смогли, что отписать патрону, что давай оправдывайся, да поскорее. Уолси попресмыкался, невнятно объяснил случившееся своей глупостью, но особого успеха не имел.
«Увы, мой лорд, это двойное оскорбление, как поступком, как и смыслом. Это нельзя даже принять с юмором. Так что, милорд, не поступайте так больше со мной, потому что я ненавижу такие поступки превыше всего». Так написал король, а кардинал, несомненно, уловил за вежливым и грозным слогом кипящую лаву бешенства. 
Самое странное, что кардинал словно стал глух и слеп к очевидному: правила игры, возможно, остались прежними, но его ученик-противник изменился, и изменился радикально. Уолси снова попытался избавиться от своих врагов в окружении Генри, и потребовал уволить сэра Томаса Чейни за то, что тот кардинала оскорбил. Генри хмыкнул и уволил. А потом назначил снова на прежнюю должность – по просьбе Анны. И дело было не в бесхарактерности короля, а в том, что он хотел дать кардиналу понять: теперь ты тоже всего лишь один из прочих интриганов. 
А ведь еще было дело о разводе. Как человек разумный, кардинал был, очевидно, согласен с королем, что династия должна быть укреплена, причем сыновьями. А для этого королю понадобится новая жена. То есть, старая должна исчезнуть со сцены. Но Уолси, почему-то, предполагал, что Катарина Арагонская добросовестно вникнет в ситуацию и уступит место около короля молодой, находящейся в фертильном возрасте женщине. Поэтому он действительно начал вести переговоры в Риме. Надо сказать, без успеха. Но результатом стала досада короля и Анны за неудачу, и ненависть партии Арагонки и принцессы Мэри за попытку. 
Само окружение короля раскололось. В нем были агенты кардинала: Расселл, Пэйдж, Хэйдж. Там были сторонники королевы, во главе с Кэрью и Экзетером и включающая Томаса Мора. И, наконец, про-болейновская группировка: Джордж Болейн, Томас Болейн, Фрэнсис Брайан, Чейни, Бреретон, Норрис. Разумеется, не все придворные короля были политизированы, среди них порхало немало типичных дворцовых мотыльков, типа Фрэнсиса Уэстона. 
А потом грянул гром в виде рапорта с места событий (из Рима) от Фрэнсиса Брайана: «Кто бы ни был тем человеком, кто заставляет вашу милость поверить в то, что папа для вас хоть что-нибудь сделает, я не думаю что он оказывает вашей милости хорошую услугу». Теперь на повестке дня стояли два вопроса: вопрос о разводе, и вопрос о министре. Не осталась в стороне и аристократия в лице Норфолка и Саффолка, но эти-то всегда были за короля при любом раскладе и не без выгоды для себя.
Все эти фракции, интригующие друг против друга, несомненно оживляли придворную жизнь и скрашивали будни короля. Но обе занозы, власть кардинала и наличие жены, напоминали и королю, и придворным о своем существование при каждом резком движении, так что ситуация, собственно, образовалась патовая. В конце концов, комбинацию подтолкнуло к действию событие, которое произошло вне Англии: Франция и Испания подписали мирный договор, что означало, что папа римский остался в полной власти племянника королевы. Дело с разводом обещало затянуться, зато под рукой был человек, на которого можно было свалить ответственность за все несчастья: кардинал. 
17 октября 1529 года герцоги Норфолк (Томас Говард) и Саффолк (Чарльз Брэндон) явились в резиденцию кардинала Волси, Йорк-Хауз, чтобы потребовать сдачи Большой Печати королевства и отказа от должности Лорда Канцлера – на основании решения королевского суда в Вестминстере. Все, чем владел кардинал, было конфисковано: имущество, земли, должности. Пока суд да дело, сам кардинал удалился из своей лондонской резиденции в Суррей, все еще не понимая, насколько окончательно его падение. 

У короля уже был человек, который, как оказалось, вполне может занять место «незаменимого» кардинала. Томас Кромвель.
Томас Кромвель взлетел на невероятные для человека его круга высоты вовсе не случайно и отнюдь не из ниоткуда. На самом деле, придворные круги доброго короля Гарри знали его превосходно. Более того, они знали его стиль работы и подхода к делу, и имели все основания предполагать, что Томас Кромвель не будет угрожать влиянию аристократии на короля. 
И они были совершенно правы. Кромвель никогда не занимался собственно политикой, кроме того раза, который и оказался для него летальным. Скорее всего, Кромвель тогда просто не понял, что встрял в политику, потому что, по его собственному мнению, он просто устраивал дела короля. Кромвель никогда не был архитектором в политике, но он был блестящим управляющим и гениальным администратором. Чего никто не мог предусмотреть, так это того, что король сам использует организационные способности Кромвеля для того, чтобы повлиять на своих аристократов. 
Из переписки Кромвеля с Джорджем Кавендишем, одним из служащих Уолси, который находился во Фландрии, видно, что на какой-то момент Кромвель был в полной панике. Ведь дела всегда обстояли так, что падение центральной фигуры какой-либо группировки означало крах для всех вовлеченных в дела впавшего в немилость. Возможно, Кромвель не сразу осознал, что он уже успел стать крупной фигурой сам по себе. 
Начал Кромвель операцию по спасению себя и своих, ввинтив себя в состав парламента всего за два дня до начала парламентской сессии. Это было не так просто. Ему пришлось в кратчайшие сроки напомнить всем, кто ему был должен деньгами или услугами о том, что срок платежа пришел вот прямо сейчас. Через вице-управляющего хозяйством короля Джона Гэйджа он напомнил о себе герцогу Норфолку, тот переговорил с самим королем… Через несколько часов счастливому Кромвелю сообщили, что Корона не против его выдвижения. Дальше все было уже делом техники. 
Парламент 1529 года, который начал свое заседание 3 ноября, обещал быть бурным. Норфолк подготовил для случая монументальный труд, который немедленно окрестили за объем названием Book of Articles. Через палату лордов он прошел, разумеется, но палата общин его не приняла. Герцог перестарался. Или почтенных буржуа просто отвратил (или насмешил) слишком живой стиль, в котором герцог обрушился на опального кардинала.
«Лорд Кардинал, зная, что он болен позорной и заразной болезнью, сифилисом, являлся ежедневно к вам (т.е. к королю), шепча вам на ухо и дыша на вас своим заразным дыханием, подвергая вашу милость смертельной опасности», - сочинял Норфолк. Лгал, но имя кардинала было основательно вываляно в грязи. 
Что касается самого кардинала, то он быстро деградировал. Уолси, собственно, еще не был стар. Ему в 1529 году было 54 года. Но, говорят, что людей, имевших долгие годы статус чуть ли не диктатора, убивает потеря власти. Возможно. Но, возможно, дело было в настоящей болезни. Депрессия? Но в клинической депрессии человек впадает в полукоматозное состояние, а кардинал буквально засыпал Кромвеля письмами. Случилось ли у полнокровного кардинала на почве стресса небольшое кровоизлияние в мозг? Кто знает. Но он, из стратега и интригана, превратился в ноющего, беспомощного и довольно бестолкового жалобщика.
Кромвель, вопреки тому, что о нем будут позже говорить, делал для кардинала, что мог. В основном, утешал, и именно ему принадлежит забавная комбинация с назначением «пенсий» членам семейства Болейнов. Откуда деньги? Король, отобрав у Уолси все, не мог отобрать у него то, что кардиналу давали церковные посты и имущество, принадлежавшее ему именно как кардиналу и епископу. 
Была ли какая-то польза от сделанных подарков? Может быть. В январе король послал к опальному кардиналу своих лучших врачей. А в феврале Кромвель добился для Уолси королевского помилования, подтвержденного Большой Печатью. Еще через два дня кардиналу вернули титул архиепископа Йоркского. А в начале марта позволили поселиться в комфортабельной резиденции при одном монастыре.
В том, что случилось потом не стоит винить ни Норфолка, ни Кромвеля, а только самого кардинала. Да, Норфолк очень старательно лоббировал идею, что кардинал должен удалиться туда, куда его призывает долг прелата, и жить, как положено жить прелату, не более того. Возможно, он действительно опасался, что король мог и вернуть милорда Уолси в фавор. Но более вероятно то, что герцог совершенно искренне не любил «выскочку», и хотел убрать его с глаз подальше. 
«Что ж, Томас, тогда мы поедем в Винчестер», - написал Уолси Кромвелю. Не тут-то было. По мнению клики, собравшейся вокруг короля, место епископа Йоркского было в Йорке. Норфолк заявил Кромвелю вполне прямо: «Твой хозяин кардинал что-то не торопится на север. Ты скажи ему, что если он будет продолжать мешкать, я растерзаю его своими собственными зубами». Правда, к тому моменту «хозяином» Кромвеля был уже король, который сделал его советником по парламентским вопросам и судебным делам. И вскоре Норфолк, который никогда не был гением стратегии, в этом убедится.
А пока Кромвель получил от короля, из личного королевского кошелька, тысячу фунтов  для нужд кардинала, который заявил, что в Йорк ему ехать не на что. А королевский совет добавил еще 650 фунтов. Правда, не в подарок, а как бы авансом в счет доходов от прихода в Винчестере. И что сделал кардинал? Отправился в путь с эскортом в 160 конников и караваном судов, которые были загружены тем, что у него оставалось в Лондоне. Очевидно, кардинала королевские конфискации не раздели до рубашки.
К 28 мая Уолси добрался до Саутвелла, и там засел. Он был митрополитом Ноттингемшира с 1514 года, но в жизни своей в этой глуши не был. Пришлось побывать. И что же начал делать кардинал? Просить денег. У короля. «У меня нет ни зерна, ни скота, мне не на что содержать своих служащих…».
Непонятно, раскидывал ли кардинал данные ему королем деньги пригоршнями по пути, или просто ныл в надежде, что король кинется его утешать и осыпать милостями. В любом случае, это говорит о том, что милорд кардинал был не в себе. Он должен был знать короля! Он столько лет успешно манипулировал своим сувереном! И вдруг – такое…
Король, разумеется, расценил жалобы Уолси, как самую черную неблагодарность, а недоброжелатели кардинала при дворе язвили, что легат вернулся к своей экстравагантности. Сэо Джон Гейдж жаловался Кромвелю, что кортеж кардинала был таким, словно для милорда вернулись старые времена. Правда, власти у него теперь не было. Кромвель немедленно написал Уолси с советом (или почти требованием), чтобы тот вел себя потише. «Ради Бога! Я часто умолял вас принять во внимание всё и оценить, какие времена наступили, и вести себя согласно сезону». Он советует кардиналу уменьшить траты и зажить более скромной, плодотворной жизнью, что немедленно прищемит болтливые языки при дворе. 
Можно осудить Кромвеля за жесткий тон по отношению к бывшему покровителю. Его можно даже осудить с точки зрения «легко ему было говорить». Но факт остается фактом. В 1530 году Кромвель был единственным человеком, который кардинала не утопить пытался, а спасти.
Бесполезно. Свою коронацию архиепископом Йорка Уолси спланировал провести с такой помпой, что удивил даже короля: «Сколько же высокомерия в этом человеке, который совершенно очевидно уже стал никем!». И Генри обозвал своего бывшего политика № 1 «медным лбом». Да еще и Брайан уведомил из Рима, что кардинал попросил папу, чтобы тот поднажал на короля ради восстановления его, папского легата, в должности и в имуществе. Папа и поднажал, запретив Генриху женитьбу на Анне Болейн под угрозой отлучения от церкви, и потребовал беспутницу от двора изгнать. Вот хуже и глупее ничего невозможно было придумать. Не говоря о том, что попытка подданного нажать на суверена при помощи третьей силы была прямой изменой и заговором, папский цык в сторону такого короля, каким был Генрих, сделал все только хуже. 
Уолси арестовали, и только странно своевременная смерть спасла кардинала от казни. Официально причиной смерти стала дизентерия, но многие подозревали самоубийство. Слабительными. Экзотическая версия, конечно, но нельзя не признать, что Томас Уолси умер в подходящий для себя момент. А Кромвеля он успел предупредить насчет короля письмом, что «будьте очень осторожны и вдумчивы относительно того, что вы вкладываете в его голову, потому что он это оттуда уже не выкинет». 
Теперь, когда кардинал умер, у него внезапно появились защитники при дворе – сэр Джон Уоллоп, например, который предпринял ряд оскорбительных нападок на Кромвеля, обвиняя его в том, что он мало чем помог своему покровителю и доброжелателю. Кромвель подумал, прикинул, да и попросил у короля аудиенции, на которой, если верить испанскому послу, пообещал королю сделать его самым богатым королем в мире. В январе 1531 года Томас Кромвель, простолюдин, стал членом королевского совета.

Причина, по которой добрый католик и совестливый человек Кромвель стал центральной фигурой драматического расформирования монастырей Англии и гонений на католическую церковь, проста до невозможности. Это произошло потому, что другой добрый католик, король, от которого зависело благосостояние и сама жизнь Томаса Кромвеля, ненавидел две вещи: противостояние его «хочу» и дефицит в бюджете. 
В начале 1530-х годов «хочу» короля сконцентрировалось на желании начать жизнь с нового листа. И этому желанию противостояла церковь. С точки зрения короля Гарри, противостояла подло и глупо. Подло, потому что без новой жены возможность обеспечить династию наследниками мужского пола была равна нулю. А на чаше весов стояла именно судьба династии, будущее всего королевства. Глупо, потому что король всегда был верным сыном церкви, грезящим о титуле Защитника Веры. 
В те далекие годы более умный папа смог бы заполучить в лице Генриха VIII Английского верного сторонника и свирепого защитника. Потому что в 1530 году король, не смотря ни на что, был еще довольно наивен и прямолинеен. Что касается вечного недостатка денег, которые скуповатый, вообще-то, Гарри очень любил тратить на себя и свои «хочу», то наличие у церкви того, чего не хватало ему, короля чрезвычайно раздражало. 
Но не только король начал хмуриться в сторону Рима. Палата общин дозрела до того, чтобы открыто выразить возмущение властью церковных прелатов, их богатством и влиянием на повседневную жизнь любого и каждого англичанина. Проще говоря, в своих отношениях с властью, добрые буржуа хотели бы выкинуть один фильтр. Палата общин предложила в своей петиции к королю запретить церковникам занимать общественные посты, заниматься торговлей, сдавать в аренду землю и вообще выжимать профит из чего бы то ни было. 
Для Кромвеля, опасность движения в сторону противостояния католической церкви состояла в том, что король был и оставался человеком набожным, и католиком до последнего вздоха. И его «хочу» имели опасную для его министров тенденцию быстро превращаться в «не хочу». У Большого Гарри было, как минимум, семь пятниц на неделе. Вероятно - гораздо больше. Увлекающийся человек был. 
К счастью для Кромвеля, союзники у него были. Невольные, конечно, и преследующие свои цели, но зато какие! Норфолк всегда был на стороне короля, Саффолк (Брэндон) – тоже. Не без выгоды для себя и выживания ради, но у Норфолка-то точно преданность короне была личным кредо. О Брэндоне сказать что-либо определенно сложно. Он доказуемо был корыстен до полной беспринципности, но, вроде, никогда не противоречил королю. Даже в ситуации, когда дома его прессовала Мэри Тюдор, не уступавшая брату в силе характера. Сильным союзником Кромвелю было и семейство Болейнов с Анной в первых рядах. Впрочем, возможно, что мозговым центром этой ударной группы был именно сэр Томас, папаша. Он знал своего суверена чуть ли не с пеленок, и он знал не хуже Кромвеля, куда обратить усилия для того, чтобы потрафить королю. И, в отличие от Кромвеля, он знал, как. 
Вскоре Анна Болейн подсунула своему царственному воздыхателю совсем тоненькую книжицу «Obedience of a Christian Man» реформиста Уильяма Тиндейла, которая, помимо прочего, ратовала за полную и абсолютную власть короля над своими подданными. Обоснованием для такого утверждения служил растянутый до предела библейский тезис «чти отца своего и мать свою» - согласно лютеранской доктрине, патриархальность должна была быть моделью для всех отношений в обществе. «Кто противостоит королю, противостоит Богу», – утверждал Тиндейл. Он признавал, что король может случиться и не совсем удачный, и даже совсем неудачный. Но – он все равно был даром Бога своим подданным, а к божественным подаркам полагается относиться с пиететом. 
Разумеется, король Гарри, ранее с протестантской литературой не сталкивавшийся, отреагировал именно так, как было замыслено и автором книжицы и Болейнами: прочел от корки до корки и не пожалел позитивных комментариев, вплоть до «ее надо прочесть всем королям». После того, как король попался на удочку, ему предложили следующую книжку, тоже тощенькую – «A Supplication for the Beggars». Автор, юрист Саймон Фиш, уже открыто утверждал в ней, что клерикальная власть в королевстве во многих областях узурпирует власть королевскую, и что церковь прибрала слишком большие земные богатства, которыми не расположена делиться с бедными. 
Кромвель читал эти книги, принимал участие в заседаниях комиссий парламента, где обсуждались злоупотребления церкви, и делал выводы. Но пока он все еще не высовывался в первые ряды, избегая политических альянсов и интриг. Он работал и консультировал по поводу финансов королевства, продолжая практиковать как независимый юрист и частный банкир (или, скорее, ростовщик).
Практика Кромвеля в области снабжения деньгами вечно нуждавшихся в наличных придворных была не только делом прибыльным, но и чрезвычайно полезным. Недостаток наличных был в придворной жизни делом унизительным. Ну и что, если даже реальный доход страдальца был равен доходу короля? Доход шел с обширных хозяйств, приносящих годовой доход и требовавших обширных же капиталовложений. Но если у придворного не звенела монета в кошельке, он мог обнаружить себя неожиданно выпавшим из круга светской жизни. Кромвель же был известен как человек влиятельный, надежный, доброжелательный и сдержанный. К нему и шли за помощью. А это в те далекие годы еще подразумевало, что услуга в будущем будет оплачена не только деньгами, но и услугами. 
Были в числе клиентов Кромвеля и очень важные персоны: сэр Николас Кэрью, генеральный прокурор сэр Кристофер Хэйлс, вице-управляющий двором короля сэр Джон Гэйдж. Но это был частный бизнес Кромвеля, а в рабочее время он занимался…
Да чем только он не занимался. Рассматривал официальные петиции, решал судьбу заключенных, дела которых попадали на его стол, надзирал за строительством нового королевского дворца в Вестминстере, за ремонтом Тауэра, за фортификационными работами в Кале и Ирландии, за постройкой неофициальной гробницы для короля в Виндзоре. В 1532 он был назначен генеральным представителем в земельных делах Колледжа Короля Генриха VIII, который, кстати, раньше был одним из проектов кардинала Уолси.
Впечатляющее количество обязанностей, которые имели в те времена тенденцию разрастаться. В наши дни, только для разбора петиций, стекающихся в Лондон со всего королевства, учредили бы департамент с раздутым штатом клерков, и по одному на каждый объект строительства. А Кромвель управлялся один, с небольшим штатом помощников. Да еще находил время выжимать выгоды для себя. Например, попытаться арендовать у одного аббатства ферму на 60 лет, на базе фиксированной ренты. Правда, вполне в духе требований времени, Кромвель добавил аббату, что будет считать себя весьма обязанным. Не менее в духе времени было и то, что аббат отклонил просьбу Кромвеля, потому что тот ранее обидел его, приказав не задерживать на своих работах плотников и каменщиков, которые были нужны на работах в Виндзоре. 
А еще Генрих VIII поручил заботам Кромвеля парламент. Да, королевская власть в Англии ограничивалась парламентом. Но ведь всегда было можно выбрать для очередной сессии людей, потенциально пригодных для продвижения какого-либо решения. И, что самое важное, заседаниям палаты общин нельзя было давать возможность утонуть в бесплодных дебатах. Проекты законов нужно было составлять быстро, и подгонять заседавших к конкретике тоже нужно было быстро. Кромвель оказался нужным человеком именно для роли такого пастуха парламентских овечек. Благо, бесплодную говорильню он ненавидел не меньше короля. 
О том, в какую сторону постепенно формировалась политика королевства, можно судить по двум биллям, которые не прошли через голосование: один должен был обязать верноподданных заявлять обо всех услышанных речах, содержащих крамолу против режима, и другой должен был внести ясность, как распределять доходы, поступающие от епископов. Но то, что прошло, дало Кромвелю репутацию. «Мастер Кромвель провел через парламент некоторые вещи, против которых никто не смог возразить». И мастер Кромвель стал «доверенным советником», который давал « мудрые инструкции».
В 1532 году Кромвель стал директором королевской сокровищницы (доход в 50 фунтов в год), клерком канцелярского суда по сбору пошлин (от 30 до 60 фунтов плюс плата от искателей, стремящихся утвердить дарственные). И все это время мастер Кромвель осторожненько подготавливал общественное мнение парламента к грядущим акциям против духовенства. В марте этого года Кромвель набросал проект Supplication Against the Ordinaries – петиции от парламента королю, повторявшей мысли 1529 года, но в более конкретной форме. Тем более, что парламентарии уже были недовольны возросшим числом судов за ересь. 
В результате действий Кромвеля, церковный совет (конвокация), собравшийся в мае 1532 года, был вынужден согласиться с ограничениями собственной власти. Теперь совет мог собираться только по разрешению короля. Далее, совет потерял право издания церковных и общих законов до того, как их утвердит король. Более того, все существующие законы, изданные церковным советом, должны были быть пересмотрены комитетом из 32 человек, половина из которых не являлась бы рукоположенными священниками.
На следующий день после того, как церковный совет согласился с королевской цензурой собственных действий, Томас Мор, Лорд Канцлер королевства, уволился с занимаемой должности и сдал Большую Государственную печать. 
А через пару месяцев умер старый кентерберийский архиепископ Уорхэм. И Кромвель, для упрочения влияния на английскую церковь, выдвигает на это место университетского теолога Томаса Кранмера, успевшего уже поыбвать членом правительственной делегации, обсуждавшей в курии развод короля. Продвижение на первый церковный пост в стране все еще требует согласия римского папы, но его, пусть и не сразу, удается получить. В Риме надеются таким образом снизить брачные пыл Генриха VIII.
Время больших перемен настало только в 1533 году, когда Кромвель провел через парламент «The Statute of Restraint of Appeals», запретивший подданным английского короля подавать петиции римскому папе. Этот же документ сделал короля Гарри единственным абсолютным авторитетом в государстве. Король получил то, что хотел, а Кромвель… Кромвель просто сделал работу, которая входила в его компетенцию, он ведь занимался петициями.
Не секрет, что новый закон был направлен против королевы, но он же открыл двери английской реформации. Отныне все вопросы, касавшиеся англичан, решались в Англии. Наверняка многие почувствовали облегчение – бесконечные диспенсации, которые были нужны из Рима на каждом шагу, могли сделать жизнь несносной и далекому от политики человеку. Некоторые радовались закону идеологически, потому что самостийность – она всегда приятна для национального чувства. Большинству же было все равно.
Сам по себе Кромвель на тот момент протестантом не был, ни тайным, ни явным. Он вполне по-деловому переписывался с епископом Гардинером в 1532 году, помогая тому уменьшить выплаты в казну на основании того, что Винчестерский епископат стал приносить меньший доход, нежели это было при предшественнике Гардинера. Более того, епископ выслал Кромвелю для доработки проект соглашения с Францией, честно признаваясь, что без помощи Кромвеля документ останется весьма некомпетентным. Работа была сделана, и Кромвель был в числе тех, кто сопровождал короля во Францию на встречу с Франциском. 
Вообще-то, свита короля составляла 2000 человек, включая Анну Болейн, и именно та поездка подхлестнула затянувшееся дело с королевским разводом. В середине января 1533 года возлюбленная короля объявила себя беременной. Очень кстати для себя, потому что энтузиазм Гарри относительно начала новой жизни к тому времени значительно поувял. Никто не может начинать жизнь сначала целых пять лет без передышки. Зато теперь – теперь Анна стала королевой де-факто, потому что король на ней женился 25 января 1533 года. Конечно же, этот брак был абсолютно нелегальным. Король стал двоеженцем, а Анна осталась перед лицом закона и людей всего лишь его любовницей.
Пока шла свистопляска с проведением Кранмера в архиепископы, Кромвель продолжал заниматься делами легального порядка. Ему нужно было срочно составить и провести два билля: первый – о том, что его величество никогда не был правомерно женат на ее величестве, и второй – о том, что его величеству можно и должно пережениться законным образом и обеспечить покой и преемственность в королевстве. 
Разводные бумаги составлял Кромвель. Королева Катарина Арагонская отныне именовалась принцессой. Наследование трона делалось возможным только для потомков короля и Анны Болейн. Принцесса Мэри объявлялась незаконнорожденной. Разумеется, волна протестов ожидалась, и именно ее должен был предотвратить закон, запрещающий петиции в Рим. Тем не менее, 25 членов церковного совета проголосовали против развода. Среди них – епископ Джон Фишер, который и был немедленно арестован. Старый епископ знал, не мог не знать, что его протест не имеет практического смысла. Но для некоторых людей практичность не заменяет совестливость. 
Томас Кромвель тоже считал себя, несомненно, человеком совестливым. Но его совесть была замкнута на служение королю, так что вряд ли он чувствовал, что делает что-то неправильное, активно проводя в жизнь решения, принадлежавшие королю. В конце концов, кто были для него разведенная королева, неожиданно ставшая бастардом принцесса и, если на то пошло, сама Анна Болейн? Просто пешками, которые он переставлял по приказу главного игрока, короля. Он даже заметил вслух, что природа сделала огромную ошибку, не сотворив Катарину Арагонскую мужчиной, потому что с ее храбростью она превзошла бы всех известных героев древности. Но мнение человека-Кромвеля никак не отразилось на действиях функционера-Кромвеля.
То, что произошло дальше, произошло по вине самой Анны. Пусть ее коронация была больше похожа на похоронную процессию, королевой она все-таки стала. И стала совершенно неуправляемой. Возможно, роди она королю наследника престола, все как-то со временем утряслось бы. Возможно, если бы она прислушалась к советам отца и дяди, она бы не пришла к известному финалу. Но Анна была, по какой-то причине, совершенно уверена в том, что держит короля под пятой своей туфельки. То есть, причина для такого мнения как бы была: разве не ради нее Гарри отвернулся от Рима и мнения Европы? Не ради, но ей так казалось. Ей казалось, что король бросил ей под ноги все королевство и саму свою репутацию. Значит, ей можно всё. И она, обладающая конфликтным характером, начала эффективно наживать себе врагов на каждом повороте. В конце концов она схлестнулась с Кромвелем, и приобрела на одного врага больше, чем могли вынести весы ее судьбы. 
Между тем старая добрая Англия была уже не той что прежде. В 1533-36 годах она все больше превращалась в королевство террора. 
Кромвель занимался делом Элизабет Бартон, «провидицы», провозгласившей, что король попадет в ад, если не исправит всей кривды, сделанной королеве Катарине. На самом деле, судьбу Бартон решал король, в бумагах Кромвеля записано: «спросить короля, что делать с монахиней и ее сообщниками». 
Само по себе это дело не стоило той бумаги, которая была потрачена на протоколы допросов, но в нем был один любопытный нюанс. Бартон не плела заговоры и не совершала ничего, что попадало бы под действия, квалифицировавшиеся государственной изменой. Она просто говорила. По существовавшим на тот момент законам, ее вряд ли осудил бы строго самый предубежденный суд. Значит, надо было изменить закон. 
И 21 февраля 1534 года Кромвель провел через парламент билль о подстрекательстве к изменническим действиям, который и позволил осудить и казнить Бартон и еще пятерых человек. Кстати, предварительно распространив пасквильчики об оргиях с участием и монахини, и ее группы поддержки. Прецедент был положен.
Епископа Фишера, сильно замешанного в деле Бартон, Кромвель пытался спасти. По-видимому, тоже по приказу короля, который, в общем-то, по натуре не был злобным человеком. От епископа всего-то и требовалось, что обратиться к королю с просьбой о помиловании. Епископ, которому было под 80 лет, никакого прошения не подал, разумеется, не видя смысла идти в таком возрасте на компромисс с собственной совестью, но все-таки был помилован, отделавшись штрафом в 300 фунтов. Это была его вторая стычка с королем. 
По тому же делу была написана еще одна записка, от Мора Кромвелю: «Мое бедное сердце пронзает мысль, что его величество допускает мысль о моей виновности. Я признаюсь, что верил, что монахиня наделена даром предвидения, но любая мысль об измене мне и в голову не приходила!»
Впрочем, Бартон была отнюдь не единственной, кто желал «хорошего» королеве Анне. Уорвикширский священник Ральф Вендон получил видение, что «королева будет сожжена в Смитфилде», и пожелал, чтобы этой королевой оказалась «шлюха и блудница королева Анна». Вдовица королевского ювелира, мистрисс Амадас, возвестила, что Бог собственными устами проклял короля Генриха, а потому король будет изгнан из своего королевства, а Англию еще до конца 1334 года завоюют шотландцы. Вдогонку престарелая дама заявила, что король завалил ее подарками, «чтобы сделать своей шлюхой», так что двух мнений о причине ее пророчеств у Кромвеля не возникло. 
Почему-то в том же году Кромвель составил и провел закон, объявляющий мужеложество и скотоложество преступлением. До этого сексуальным преступлением в английском законе считалось только изнасилование и наказуемым действием – супружеская измена. Кто его знает, почему закон был принят, никаких видимых причин этому нет. Скорее всего, это был жест в сторону библейских фундаменталистов, или король в очередной раз озаботился состоянием морали своих подданных. 
Делом совсем другого калибра был закон о супрематии, объявивший короля главой английской церкви. Отныне римский папа стал для англичан просто «епископом Римским», и все ссылки на него и его авторитет должны были быть удалены из молельных книг в каждой церкви. 
Предсказуемо, распоряжение вызвало настоящую бурю. Со стороны духовенства, по большей части, которое еще не пришло в себя после королевского развода, и которому отныне полагалось молиться за здоровье королевы Анны. «Не знаю я другой королевы, кроме королевы Катарины, – заявлял ланкаширский священник Джеймс Харрисон. – Какой дьявол сделал эту шлюху Нэн Болейн королевой?!». «Хотелось бы мне повстречать короля у горы Сноудаун, - вторил ему священник Уильям ап Лли из Уэллса. – Я бы немного поколотил его величество башкой об скалу – глядишь, и стал бы не таким твердолобым». Монах Джон Франсис ядовито заметил, что когда его величество отправился во Францию, ее королевская милость последовала за ним, как собачонка следует за задницей своего хозяина. 
Закон о престолонаследии, принятый в том же 1534 году, требовал от каждого подданного английского короля принудительной персональной ратификации. Каждый англичанин должен был признать, что считает брак Генри и Анны законным и правильным, и поклясться в верности принцессе Элизабет, или другому наследнику от этого брака, как законному наследнику престола. По сути, подписывая или не подписывая клятву, каждый человек в Англии ставил себя или на сторону короля, или против короля со всеми последствиями. Третьего пути не было – разве что бегство за границу. Потому что протест, устный или письменный, против акта о преемственности рассматривался государственной изменой.
Текст клятвы принадлежит перу герцогам Норфолку и Саффолку: «Ты клянешься быть честным, правдивым и послушным персоне его величества и его наследниками от драгоценной и возлюбленной законной жены королевы Анны, тем, кто рожден, и тем, кто будет рожден…». 
Кромвель, на долю которого пришлась исполнительная часть этой массивной операции по ратификации, был вынужден еще раз растянуть во все мыслимые стороны понятие государственной измены. Теперь изменой считалось: «желать и надеяться словесно, письменно или злобными изображениями плохого королю, королеве и их наследникам; сомневаться в их достоинстве, титулах, наименованиях и правах; публиковать, говорить или выражать мнение, что король, суверен, является еретиком, схизматиком, тираном, неверным или узурпатором».
В общем, со свободой слова у англичан, любивших посудачить о своих королях и королевах, стало плохо. 
А папа Клемент VII, после пяти лет проволочек, вдруг разродился решением, что брак Генриха Английского и Катарины Арагонской является легальным по всем статьям и расторжению не подлежит. Только вот это мертворожденное решение уже ничего изменить не смогло.
Главных оппозиционеров, в их числе епископа Фишера и Томаса Мора, вызвали во дворец, чтобы они подписали акт о престолонаследии там. Мор определенно сказал, что он готов подписать любой акт о престолонаследии, но не тот, в котором содержится ссылка на супремационное право короля. Но ведь одно прямо вытекало из другого, как заметил Кромвель в письме к Кранмеру: «Если Мор и Фишер подпишут клятву о престолонаследии, но не акт о супремации, это может быть рассмотрено не только как то, что епископ Римский по-прежнему имеет в Англии авторитет, но и как неодобрение второго брака короля. Мы не можем позволить вкладывать в головы народа подобные мысли». 
Король, соответственно, потребовал подписи под полным текстом присяги. Фишер и Мор, предсказуемо, полный текст подписать отказались. 
Оба строптивца знали совершенно точно, что их ожидает. Через четыре дня Мор был арестован и заключен в Белл Тауэр. Когда лейтенант Тауэра посоветовал ему отослать золотую цепь, которая была у Мора на плечах, домой, тот только ухмыльнулся: «Нет, сэр, я этого не сделаю. Потому что если бы я был взят в плен на поле сражения, мои враги, увидев эту цепь, запросили бы за меня сумму побольше – ведь я же рыцарь». Фишер тоже отказался подписать присягу, и тоже вскоре занял одну из комнат в Тауэре. Кромвель также отправил в тюрьму четверых монахов-картезианцев, священника Джона Хейла и сионского монаха Ричарда Рейнольдса – по той же причине, за отказ подписать текст присяги. Похоже, что громких и демонстративных протестов больше не последовало, но процедура продвигалась мучительно медленно: к июлю 1534 года присягу подписали всего 7 342 человека. 
Лично для Кромвеля, эти занятые бурной деятельностью годы принесли немало приятного. В 1533 году он стал канцлером королевской казны, регистратором Бристоля (чистая синекура) и распорядителем Вестминстерского аббатства. На следующий год, когда епископ Винчестерский и главный секретарь короля Гардинер рассорился со своим сувереном относительно вопроса супрематии, он был удален от должности, и на его место был формально выбран Кромвель. Вскоре должность главного секретаря была объединена с должностью главного министра, и Томас Кромвель занял, таким образом, две ведущие должности в королевстве: главы всей государственной бюрократии и шефа национальной безопасности.
Мотто короля Гарри можно бы было определить классическим «кто не с нами, тот против нас». Именно поэтому репрессии 1530-х унесли так многих, знакомых ему с детства. Он знал, что эти люди ничего против него самого не имели и никаких изменнических мыслей не таили. Просто у них лояльность, на которую король претендовал безраздельно, оказалась разделенной. 
Мор, не признав главенства короля над английской церковью, поставил (по мнению короля) преданность папе выше преданности ему, королю и старому другу. Фишер, не признавший законность второго брака короля, поставил преданность Катарине Арагонской над преданностью суверену. И таких примеров была масса. Возможно, Генрих даже разочаровался в людях. А разочарование короля, как и его гнев, означают смерть – это неплохо подметил герцог Норфолк.
Томас Кромвель сделал все, чтобы разочарования короля не вызвать, и не вызвать сомнений в том, кому принадлежит его преданность. И не похоже, чтобы его даже мучала хоть какая-то тень сомнения. Когда король решил подвести под топор палача своего бывшего друга Мора, то Кромвель с готовностью пошел на все, даже на откровенные фальсификации, чтобы угодить господину. В конце концов, были ли у него причины защищать Мора, который неплохо умел защищать самого себя? Понадобились лживые показание двоих свидетелей, чтобы «утопить» верткого юриста в суде. 
С Фишером и стараться-то было не нужно. Он с готовностью отрицал супремационное право английского короля любому, кто задавал ему вопрос. Поскольку епископ был стар, Кромвель даже потрудился привести в Тауэр комиссию и зачитать Фишеру постулаты новых законов о государственной измене. Надо было убедиться, что человек действительно понимает, против чего протестует, и чем ему протест грозит. Фишер понимал. 
Томас Кромвель был председателем судов, проходивших в то время над всеми, кто так или иначе протестовал против изменений, происшедший в королевстве. На чьих руках осталась кровь? Формально – на руках Кромвеля. Даже те из его подданных, которые называли своего короля гулящим, винили в этом «лупоглазую шлюху». А в терроре винили Кромвеля.
Фактически же сам добрый король Гарри триумфально праздновал «победу над церковниками», как он это для себя определил. Во всяком случае, есть доказательства тому, что Кромвель был искренне обижен, узнав от своего агента в Риме, что папа призывает французского короля собрать войска и отомстить королю Гарри и его подручным за невинно пролитую кровь. «Они были осуждены открыто, в суде, и их признали виновными в государственной измене. Их наказание было легче, чем давал право закон. Многие, устрашившись примера, подумали еще раз о том, кому принадлежит их лояльность. Любой человек в здравом уме может понять, что папа и Рим просто решили почувствовать себя оскорбленными!»
На самом деле, дела Фишера и Мора были только началом отсчета эпохи террора. Многие, возможно, и притихли, устрашившись. Но тех, кто продолжал говорить и возмущаться, хватало. Впрочем, карали не всех. Один старенький канонник в воскресной проповеди вдруг призвал молиться за здоровье королевы Катарины. Потом он покаялся, что оговорился по привычке. Кромвель лично послала епископу Лондона рекомендацию канонника не наказывать: «Он – хороший человек, ему почти 80, и он явно оговорился». Маргарет Эллис, ткачиха, назвала в пабе королеву Анну «лупоглазой шлюхой». С ткачихой разбирался местный судья, и она ему призналась, что была просто пьяна до безобразия. Некий Джордж Тейлор (тоже с пьяных глаз) обозвал короля негодяем, который живет разгульной жизнью, и короне которого он, Джордж, кланяться не намерен. Да он бы в футбол сыграл этой короной! 
При дворе, Генри Перси, бывший жених Анны Болейн, охотно припоминал злобность и высокомерие дамы, порицал ее обращение с родным дядюшкой, к которому она обратилась со словами, не подходящими в королевских покоях даже для обращения к собаке, и утверждал, что самое меньшее, что можно сказать о моральном облике нынешней королевы – это «прожженная шлюха». 
Да-да, тот самый Перси, который, предполагается, потерял сознание на суде над Анной (в недалеком уже будущем) от любви и жалости. Сознание он действительно потерял, но на то были более серьезные и будничные причины – граф был очень болен. Понятно, что графа Нортумберленда за его «фи» в адрес Анны Болейн наказать не посмели. Да и стремились ли? На дворе стоял май 1535 года, и от Анны устали все, включая короля.
В начале июня 1535 года Анна вступила в свой последний серьезный конфликт – конфликт с Кромвелем. Поначалу тот и глазом не моргнул. Скандальная баба, стоит ли даже обращать внимание? «Я настолько верю в своего господина, что не думаю о том, что она сможет мне навредить», - отвечал он на вопросы лиц, бывших в курсе дела. Испанский посол посоветовал Кромвелю, в таком случае, выставить лучшую защиту, нежели та, которая была у его предшественника – кардинала Уолси, который тоже верил в своего господина. 
Отношения между королем и королевой обострились к тому времени уже год как. Летом 1534 года Анна сильно заметалась: наследника престола не получалось, и те, кто в принципе поддерживал идею смены королевы именно в интересах династии, разочаровались именно в этой королеве. Анна же не нашла ничего лучшего, как начать жаловаться в приватных разговорах на то, что в жалких результатах виновата не она, а сам король. В свое время, ее глупые реплики в адрес короля окажутся роковыми. Был ли Гарри в курсе того, что Анна говорит о нем за его спиной? Можно не сомневаться. При дворе секретов не было. Но король предпочел тогда продолжать использовать свою супругу по прямому назначению и сделать вид, что никакого разлада не случилось. На это у него были свои причины, разумеется. 
Во-первых, пресловутый наследник все-таки мог появиться, и Анна действительно забеременела в октябре 1535 года. Во-вторых – во-вторых, в королевстве все еще было две королевы. Зная свою первую супругу и потенциал своей старшей дочери как никто другой, король их просто боялся. Убери он Анну – неизбежно встал бы вопрос о восстановлении в правах Катарины. «Она так горда духом, - объяснял свои действия король, - что вполне может поднять армию, как ее мать, королева Изабелла». И люди бы нашлись, если бы Анна исчезла с трона, а Катарина на него не вернулась. Поэтому Анну приходилось терпеть.
Кромвель больше боялся неприятностей со стороны принцессы Мэри, нежели со стороны королевы. Он не раз высказывал вслух мнение, что именно принцесса является источником опасности для короля, так что если будет угодно Богу… 
Имперский посол сделал из этой незаконченной фразы вывод, что против Мэри что-то готовится. Что-то действительно готовилось. Король откровенно говорил, что в начале своего царствования он был кроток, как ягненок, но в конце будет править, как свирепый лев, и избавится от своих врагов, заключенных в Тауэре, и от тех, кто не находится в Тауэре. Все шло к тому, что экс-королева и принцесса, объявленная собственным отцом бастардом, станут следующими жертвами суда по делу о государственной измене. Но в игру вступила Судьба. 
9 января 1536 года имперский посол получил от Кромвеля известие, что Катарина Арагонская умерла – получил только через два дня после ее смерти. Судя по всему, сэр Юстас не сомневался, что она была отравлена. Если верить его рапорту императору, терапевт королевы тоже подозревал, что дело не обошлось без какого-то яда, и не обошлось без действий людей Кромвеля. А Кромвель в таком деле никогда бы не посмел действовать без прямого приказа короля. Так это или не так, но король распорядился, чтобы похороны его первой жены прошли тихо и без статуса, положенного для похорон члена королевской семьи. План похорон составлял Кромвель. 
Если король действительно каким-то образом посодействовал смерти Катарины, судьба наказала его немедленно. И жестоко. 24 января, во время турнира, на короля, находившегося в полном доспехе, свалился его конь, который тоже был в полном доспехе. Два часа король был в коме. Судя по всему, пострадала кора больших полушарий. Он никогда не оправился от этого несчастного случая полностью, и следующие десять лет прожил… болезненно, мягко говоря. Через пять дней после этого, у Анны случился выкидыш. Комментарий короля был жестким и определенным: «У меня не будет от тебя наследников… Когда встанешь, поговорим». Жесткость и окончательность король уже мог себе позволить – теперь, после смерти своей первой жены и освободившись от Анны, он мог, наконец, расстаться с прошлым навсегда. В конце концов, ему было всего 44 года.
Разумеется, действовать во имя свободы короля, который уже присмотрел себе новую супругу, пришлось Кромвелю. Вполне возможно, Кромвель взялся за это поручение не без удовольствия.

На свой лад, Анна Болейн была достойным противником. С точки зрения Кромвеля, ситуация второго развода короля напоминала ситуацию с разводом первым. Был король, который хотел свободы. Была королева, которая эту свободу ему добровольно давать не собиралась. И был первый министр, который должен был освободить короля.
Разница была только в том, что задача, стоящая перед Кромвелем, была проще той, которая когда-то стояла перед Уолси. Королева Катарина была королевой по рождению, связям, привязанности подданных. Ее статус был тесно вплетен в канву международной политики. Англия была тогда еще членом европейского сообщества, которое объединял Рим. Анна же была просто никем – любовницей короля, которую он своей волей посадил на трон. Короля, который отныне ни от кого не зависел и был волен (законно) делать в королевстве все, что ему заблагорассудится. Поэтому и Кромвель мог, с благословения своего короля, действовать бесцеремонно.
Надо отдать должное Анне – она не сдалась легко. Знаменитая проповедь, которую она заказала своему проповеднику Скипу, была определенно угрожающей для Кромвеля. Но чего было бояться Кромвелю, уже уступившего свои апартаменты, расположенные рядом с королевскими, семье Сеймуров? Более того, министр увидел в тексте проповеди идею, которая помогла ему выстроить линию обвинения против угрожающей ему Анны. Ведь речь шла о советнике персидского царя, который закончил свою жизнь на виселице, выстроенной им для защитника королевы, несправедливо обвиненной в адьюльтере. 
И 24 апреля 1536 года комиссия под руководством Кромвеля и герцога Норфолка занялась проверкой морального облика королевы Анны. Все повороты следствия и суда слишком хорошо известны для того, чтобы их еще раз повторять. 
Суд действительно был публичным, в зале постоянно находились тысячами лондонцы. И никто, никто не возмутился приговором, хотя доказательства развратности Анны, представленные Кромвелем, не должны были пройти ни в одном суде даже в качестве косвенных.
Единственный признавшийся (под пыткой) в связи с Анной был геем, и это не было секретом. Возможно, конечно, что Анна заходила далеко, дразня музыканта – ведь он был как бы безопасен, по ее разумению. Но даже эта тема особенно не разрабатывалась. Пожалуй, лондонцам после смерти той, которую они считали единственной истинной королевой, было просто безразлично, что случится с ненавидимой всеми Анной и кучкой каких-то придворных, они просто наслаждались зрелищем и скандалом.
Что заставило суд пэров (26 человек!) поверить в обвинения? Это – самая «вкусная» часть суда. Джейн Паркер, графиня Рочфорд и жена Джорджа Болейна, написала на бумаге слова, сказанные Анной про короля: Que le Roy n’estait habile en cas de soi copuler avec femme, et qu’il n’avait ni virtu ni puissance, и протянула записку судьям. Вывод из этих дурацких слов о том, что король не умеет угодить женщины, и не имеет ни мужской силы, ни энергии, был далеко идущим. Принято думать, что вывод был следующим: если Анна не могла зачать сына от короля, она могла попытаться сделать дело с кем-то другим. Разве не именно ради наследника и была возложена на ее голову корона?
Ирония ситуации состоит в том, что слова Анны могли были быть восприняты именно в этом ключе только в том случае, если ее тирада была такой правдой, о которой было широко известно – во всяком случае, среди пэров королевства. Но это вряд ли могло быть правдой, учитывая скандалы между ней и ее августейшим повелителем по поводу походов короля на сторону. 
Не логичнее ли предположить, что слова Анны попадали под одну из статей нового закона о государственной измене – «изобретение и распространение порочащих и лживых слухов о короле, или королеве, или принцах»? А остальные части обвинений (в адюльтере и инцесте) были просто фансервисом того времени?
Потому что, как ни крути, а история королевского брака с «лупоглазой шлюхой» была скандальна на каждом повороте. И Анна отнюдь не была венцом разумности, кротости и доброты, ради которых ее общественное мнение даже если бы и не простило, то хотя бы признало стоящей усилий и принесенных жертв. Три года пробыла она коронованной королевой, но не только не приобрела при дворе друзей, а оттолкнула и тех, кто в 1528 году был на ее стороне, кто уж там по какой причине. Возможно, в конце концов, что начать с нового листа хотел не только король, но и все королевство. 
По распоряжению Кромвеля, ворота Тауэра были закрыты в ночь перед казнью Анны Болейн, и все посторонние удалены за стены крепости. На казни присутствовала только небольшая группа придворных, и Томас Кромвель триумфально стоял в первом ряду. Вряд ли это имело смысл. Скорее всего, мысли Анны, произносящей с эшафота слова традиционного раскаяния, были уже далеки от дворцовых дрязг и интриг. Вряд ли она даже видела, кто пришел стать свидетелем ее казни. 
Позднее Кромвель получил из Питерборо донесение о том, что за день до казни Анны Болейн, тонкие восковые свечи над гробницей королевы Катарины Арагонской загорелись сами по себе.
А 20 мая 1536 года, через день после казни Анны, король Генрих VIII обручился с Джейн Сеймур. 30 мая она официально стала королевой Англии.

Говоря о странных похоронах, будет уместно вспомнить похороны бастарда Большого Гарри, герцога Ричмонда, то есть Генри ФитцРоя. 
В принципе, парень рос здоровым, атлетичным и ровно настолько безбашенным, насколько был и его лучший приятель – сын третьего герцога Норфолка, Томаса Говарда. Вместе они росли, вместе развлекались во Франции с детьми короля Франциска, вместе терроризировали французских горожан. Генри и женился на сестре своего приятеля, Мэри Говард. Говорили потом, что этот брак никогда не был завершен (читай – молодые так и не зашли дальше совместного сна в общей кровати), но верится в это так же мало, как в незавершенность брака Катарины Арагонской и принца Артура. 
Основанием для утверждения стала фраза Чарльза Ризли в его заметках: «он никогда не спал со своей женой, которая была девицей и женой, а теперь стала вдовой. Молю Бога послать ей удачу». Кто его знает, на чем базировалось такое утверждение, в ближний (и даже дальний) круг принца Ризли не входил.
Генри ФитцРой принял участие в открытии парламента 8 июня 1536 года, но через месяц внезапно слег в своем дворце (Сент-Джеймс), и начал явно умирать. Его личный врач, Джон Хьюси, писал в Кале своему начальнику, лорду Лайлу, 18 июля: «милорд Ричмонд очень болен, помоги ему Иисус». Не помог. Юноша умер 23 июля 1536 года от какой-то легочной инфекции. Ему было всего 17 лет. Фактически, никто не знает точно, отчего умер принц-бастард. В то время ходило по этому поводу много слухов. 
Как обычно в случае неожиданной смерти человека молодого, говорили о яде. Чарльз Ризли писал, что «думают, что он был отравлен по приказу королевы Анны и ее брата Рочфорда, ибо он чувствовал колики в своем теле задолго до того, как умер. Только Бог знает правду. Он был хорошим молодым лордом, одаренным многими качествами и способностями». 
Насколько можно судить по тому, что король Гарри приказал Норфолку похоронить принца тайно, король был не столько поражен горем, сколько страхом. Он не верил в «предрассудки», но судьба настолько явно не была расположена давать Тюдорам шанс на укрепление династии, что толки относительно смерти сына-бастарда короля могли стать больше, чем просто толками. 
Во всяком случае, король распорядился произвести инвентаризацию хозяйства сына, что и было сделано помощником Кромвеля, Гоствиком. В распоряжении герцогини Ричмонд были оставлены лишь подарки, которые упоминались в брачном контракте. Гоствик был озадачен некоторыми моментами в отношении драгметаллов, найденных у принца. 
Например, четыре меры золота (слитки?) оказались слишком твердыми, настолько, что не поддавались молотку, и специалисты из сокровищницы Тауэра пришли к заключению, что нужна переплавка с облагораживанием. Проще говоря, слитки были отнюдь не государственной чеканки, один даже весил больше нормы. В них было мало золота. Цепь принца, весом в 138,5 унций (почти 3,5 кг), была оценена в Тауэре всего в 40 шиллингов, хотя король был уверен, что она стоит 500-600 фунтов. Очевидно, принц поработал и над цепью тоже, не только над слитками. Действительно, многообещающий был молодой человек. 
Через 8 дней после смерти, тело принца было положено в повозку, прикрыто соломкой, и отправлено в Тетфорд, где он должен был быть тихонько похоронен среди Говардов. Путь из Лондона в Кеннингхолл был неблизким, так что тело, скорее всего, было перед дорогой набальзамировано, иначе такая транспортировка по летней жаре приобретает совсем уж жуткие черты. Впрочем, два человека конвоя все равно ехали вдали от повозки. Норфолк с сыном поторопились в родные пенаты, и Генри ФитцРой был похоронен в их присутствии, но «without pomp or ceremony».
Надо отдать должное королю Гарри: услышав о том, как Норфолк выполнил его распоряжение о секретных похоронах принца, он взбесился. Очевидно, у короля, все-таки, было на уме нечто более достойное. Или он, просто-напросто, уже был сыт по горло Говардами на тот момент. 
Младший брат герцога (сводный), которого звали тоже Томас Говард, ухитрился в том же году, где-то в районе Пасхи, соблазнить родную племянницу короля – Маргарет Дуглас. И ладно бы просто соблазнил, но ведь еще и женился на ней, в июле 1536 года. Тайно, конечно. Кто ж ему дал бы разрешение на обычный брак. Парочка и ахнуть не успела, как оказалась в Тауэре – они выбрали для своего романа очень неудачный год: обе дочери короля были объявлены парламентом бастардами (хорошая работа, Томас Кромвель!), его признанный бастард умер, королева Джейн не была даже беременна. Дети старшей сестры короля, тем не менее, жили себе и процветали, несмотря на то, что сама леди Маргарет в своих исканиях абсолютного счастья брату не уступала.
Поэтому лорд Томас Говард, 24, и Маргарет Дуглас, 21, оказались в Тауэре по обвинению в государственной измене. Парламент, который так кстати в тот момент заседал, немедленно издал билль о лишении гражданских и имущественных прав за государственную измену в отношении лорда Томаса, не чураясь сильных выражений: «Соблазненный и ведомый Дьяволом, не думая о Боге и долге преданности нашему королю и суверену, он презренно и предательски связал себя искусными маневрами и льстивыми словами с леди Маргарет Дуглас», и сделал это «злодейски и предательски думая и воображая посеять раздор в королевстве» и «пресечь, извратить и прекратить передачу короны». 
Неизвестно, задумывалось ли что-то подобное молодым человеком. Вряд ли. Скорее всего он, по молодости лет, как раз ни о чем не задумывался и оценить политическую окраску своего дерзкого брака не смог. В конце концов, в свое время Чарльзу Брэндону точно такой же тайный брак, причем с сестрой короля, сошел с рук и даже сделал его герцогом. Только в 1536 году времена уже были не те, король купался в чувстве своей неподчиняемости какой-либо ответственности и критике извне, и лорд Томас был приговорен к смертной казни, а женитьбы с членами королевской семьи без разрешения короля были (еще раз) запрещены. 
Хотел король Гарри казнить и свою племянницу, словно чувствуя, что головных болей эта разбитная поэтесса ему еще доставит. Или не хотел. Обычно, если этот король хотел кого-то действительно казнить, он делал это быстро и эффективно. Не казнил он и Томаса Говарда, тот и сам умер в Тауэре в октябре 1537 года. А леди Маргарет спуталась в 1540-м с еще одним Говардом, Чарльзом. 
В общем, известие о том, что его единственного признанного сына везли к месту захоронения как пук соломы, разозлил короля Гарри неимоверно. Наверняка, ему еще и со всеми словесными «приправами» расписали, как оно было, потому что 5 августа герцог Норфолк собственноручно и в великой панике писал Кромвелю: «В восемь вечера прибыли письма от друзей и служащих из Лондона. Все сообщают, что король недоволен мной за то, что лорд Ричмонд не был похоронен с почетом. Король хотел, чтобы тело было доставлено секретно в закрытой повозке в Тетфорд и там похоронено. Соответственно, я дал распоряжение обоим Коттонам, чтобы тело было завернуто в свинец и положено в предоставленную им закрытую повозку, но это не было сделано, да и секрет не сохранен. Я надеюсь, король не будет винить меня незаслуженно».
Слухи понеслись по Лондону. Говорили, что герцог будет вот-вот арестован, что его заключат в Тауэр. «Если я заслуживаю этого, то Тоттенгем – французский город», - пишет герцог Кромвелю. И добавляет, что готов встретиться на дуэли с любым, кто распространяет подобные сплетни. Если тот является джентльменом, конечно. Но, будучи реалистом и зная, каково иметь дело с этим королем, Норфолк, на всякий случай, дважды переписал свое завещание, назначив душеприказчиком самого короля, а главным исполнителем – Кромвеля. 
Кто его знает, что чувствовал Норфолк, когда из Лондона пришел приказ явиться ко двору и лично представить все объяснения. Он снова написал Кромвелю, спрашивая его, чего ждать, и Кромвель честно ответил, что короля передергивает каждый раз, когда он слышит имя Говардов. Тем не менее, ничего не случилось. Норфолк выплыл на поверхность в очередной раз.
Что касается захоронения Генри ФитцРоя, то добрый король Гарри, в лучших традициях равноправия, разрушил и приорат Тетфорда, где находилась могила его сына. Рушили всё, исключений не было. Герцог перезахоронил зятя в церкви св. Михаила в Фрамлингеме. Наверное, на этот раз – со всеми почестями, потому что король уже потерял к умершему бастарду всякий интерес.
	
Томас Кромвель стал очень большим человеком задолго до того, как Анна Болейн рискнула публично ему угрожать. С начала 1535 года он стал самым могущественным придворным из всех, кого когда-либо знала династия Тюдоров. Ко всем прошлым должностям и обязанностям, король сделал его генеральным викарием всех монастырей, поставив этим даже над епископом Кентерберийским. 
К октябрю 1535 года Кромвель образовал свой собственный экклезиастический суд, который выдавал лицензии, одобрял тексты проповедей, заверял завещания, заслушивал прошения о разводе. Совет епископов полностью потерял власть. Ведь Кромвель теперь имел право сам назначать епископов и смещать монастырских приоров. Интересы короля требовали сделать ставку на реформаторов, и Кромвель, как всегда, эффективно претворял в жизнь то, чего хотел король.
А король хотел денег. И Кромвель знал, откуда эти деньги можно было взять, как из ларца – просто откинув крышку. Церковь. Причем, благодаря своей деятельности в период работы по поручениям кардинала Уолси, Кромвель неплохо знал в цифрах, где именно и сколько богатств собрано, и в какой форме. Его часто обвиняют в том, что именно он привел короля к мысли о расформировании монастырей, но король ведь был готов к этому давным-давно. План принадлежал Уолси, и это вовсе не так странно, как может показаться. Уж больно заманчиво было «воссоединиться с моими деньгами, которые отняла у меня церковь», как выразился однажды король. К тому же, время перетряхнуть монастыри действительно пришло.
Богатства, собранные церковью, подсчитали с головокружительной эффективностью – всего за один год. К концу 1535 года Томас Кромвель выложил перед королем 22 тома инвентаризационных записей, из которых следовало, что в сундуках прелатов скопилось более 200 000 фунтов. Это не считая стоимости недвижимости – зданий и земель, и не считая драгоценностей, которые веками жертвовались церкви.
Разумеется, невозможно было взять за грудки какого-нибудь настоятеля богатого монастыря и потребовать, чтобы тот отдал свое золото. Поэтому король и глава английской церкви, Генрих VIII, письменно приказал своему генеральному викарию, Томасу Кромвелю, чтобы тот проверил все церкви, монастыри и духовенство Англии и Уэллса на предмет в каких условиях, моральных и материальных, они живут, какова мораль аббатов. Паршивых овец надлежало немедленно изгонять из стада. Особенно следовало обратить внимание на монахинь: как они себя ведут и как часто исповедуются. Очевидно, эпизоды с выбором аббатисы монастыря из двух благородных монахинь с незаконнорожденными детьми в анамнезе, произвели неизгладимое впечатление на Большого Гарри.
Разумеется, надлежало также извлекать из обращения «всякие мощи и фальшивые чудеса», при помощи которых монастыри увеличивали состояния за счет доверчивых пилигримов. И надлежало всячески пропагандировать монахам привлекательность светской жизни, чтобы склонить их оставить монастырское житье. 
На самом деле, задачи у комиссионеров были куда как более конкретные, чем возвращать на путь праведности заблудших. Их задачей было собирать и коллекционировать именно примеры недостойного поведения и тщательно рыться в грязном белье, собирая конкретные доказательства, на основании которых Кромвель впоследствии смог бы принять меры. Чтобы предотвратить возможную утечку информации, генеральный викарий запретил епископам посещать монастыри, пока его комиссионеры не закончат свою работу. 
Комиссионерами Кромвеля были люди грамотные и искушенные в своем деле – юристы и священники на королевской службе. Томас Ли ранее участвовал в деле о королевском разводе, он де допрашивал епископа Фишера, пытаясь выудить хоть что-то крамольное из речей старика. Джон ап Райс работал на Кромвеля с 1532 года, и уже успел доказать свою полезность. Странный тип по имени Ричард Лейтон, доктор юриспруденции, доказывал как Фишера, так и Томаса Мора, и присоединился к комиссионерам по собственной инициативе. Тот, очевидно, восторга изначально не проявил, потому что Лейтон ему сказал: «Вы и представить себе не можете, что я могу раскопать, если вы меня наймете». 
И они накопали. Позднее о них будут говорить с омерзением, как об исполнителях грязной работы по заданию хозяина, но факт остается фактом: господам комиссионерам не пришлось стаптывать сапоги и копыта лошадей, чтобы найти вопиющие случаи нарушения всех мыслимых правил морали. 
Против бенедиктинского аббата Томаса Кортона было поднято девять обвинений. Он содержал веселую компанию своих любовниц на монастырском коште, открыто садил их с собой за стол, имел бастардов здесь и там, соблазнял «честных» (замужних) женщин. Братьям он тоже жить давал: женщины находились в кельях по ночам открыто, что не мешало братьям уделять время и вину, и игре в кости.
Приор августинского монастыря Ричард Дженин имел шестерых дочерей-бастардов, которые были выданы замуж с приданым из монастырских кладовых. Его сыновья, здоровенные детины, жили с отцом в монастыре. Дженин считал достоинством то, что никогда не путался с замужними женщинами, а только с девицами, которых потом хорошо выдавал замуж. 
В клюнийском аббатстве любовниц не держали, но там махровым цветом цвела гомосексуальность, а аббат молился «во имя Господа, отца нашего, во имя короля и Томаса Кромвеля». 
Конечно, были попытки комиссионеров просто не впустить. Например, в аббатстве Лэнгдон аббат, Уильям Сейер, двери Лейтону не открыл. Тогда бравый юрист взял в руки топор, которым и разнес дверь. Выяснилось, что аббат давал время своей даме сбежать, но ту перехватил у ворот сопровождающий Лейтона, Джон Бартлот, и бедолагу посадили в клетку в Дувре, где держали восемь дней. Поскольку Кентербери находился неподалеку, Лейтон взял святого отца за шкирку, и оттранспортировал в архиепископскую тюрьму, где тот вскоре рассказал много не слишком пристойных подробностей о своих развеселых ночах в компании причётника и девиц неприличного поведения. 
Этот Бартлот потом в Лондоне нарвался на приора, Эдмунда Стритема, который сильно попортил ему нервы. Бартлот застал Стритема в постели с любовницей, да еще и в пост. Приор рухнул на колени и предложил Бартлоту с помощниками 30 фунтов, из которых 7 Бартлот взял себе. Приор пообещал комиссионеру больше денег, но в назначенный день не заплатил, и обнаглевший Бартлет арестовал его… за неуплату. Приор дал себя арестовать спокойно, и из узилища написал Лорду Канцлеру Томасу Одли, что Бартлот ограбил его на 30 фунтов и заслуживает виселицы. А он, приор, требует, чтобы Барлот награбленное вернул. И ведь пришлось вернуть! И виселицы шантажист избежал, только взмолившись Кромвелю о защите. 
Не лучше дела обстояли и с монахинями. В джилбертинском монастыре в Чиксандс две монахини оказались беременны – одна от субприора, другая от слуги. В Харрольде канонессы-августианки были числом пять, включая приорессу, и одна имела двоих детей. Бенедиктинская приоресса Джоан Спилман отдала дом викария с приходом своему любовнику, обеспечив его, таким образом, симпатичным доходом в 30 фунтов в год. 
Не все аббаты или монахи были распутниками, признавали комиссионеры. Например, в богатом монастыре св. Марии в Ньюарке аббат был, по словам Лейтона, человеком приличным, но в канонниках у него ходили отъявленные плуты. 
Всего комиссионеры проинспектировали треть из восьмисот с лишним монастырей Англии, но этого было достаточно для того, чтобы генеральный викарий получил основания для своих дальнейших действий – решения о роспуске монастырей.
У короля Гарри была прекрасная память. Правда, работающая в одном направлении: он не помнил оказываемых ему услуг, но никогда не забывал нанесенных обид. Не секрет, что большая часть духовенства, подписавшая акт о супремационной власти короля над английской церковью, сделали это из-под палки. Тем сильнее его возмущало стойкое сопротивление картезианцев, которые не снизошли даже до подобной формальности. Тем более, что упрямцы засели прямо у него под носом – в Лондоне, в Чартерхаусе.
Кромвель, опасаясь реакции Европы на слишком жесткое обращение с церковниками, сделал все, что мог сделать «малой кровью»: распорядился посадить в тюрьму тех, кто упорствовал в своих заблуждениях относительно того, откуда дует религиозный ветер, отделить симпатизирующих реформации от других, и осторожно дать им понять, что рапорты о злоупотреблениях приоров старой формации приветствуются.
Но королю этого было мало. В сентябре 1536 года проблема с этим приоратом грянула громом королевского гнева над головами Ральфа Седлера (непосредственно и неожиданно, когда король заметил его по пути на ужин), и самого Кромвеля. «Как это может быть, что с Чартерхаусом не поступили так, как я распорядился?!» - орал суверен, эффективно вводя себя в состояние опасного для окружающих бешенства. 
Но Кромвель рискнул не торопиться. В мае 1537 года картузианцев более или менее вежливо предупредили, что если они все не подпишут согласие с супремационным правом короля, приорат закроют. Тем не менее, десять человек (в их числе трое братьев-мирян) наотрез отказались идти против своих убеждений, и, как в таких случаях обычно, за эти убеждения пострадали. Их перевели в тюрьму Ньюгейт, где девять из них умерли от голода и плохого обращения. Оставшиеся сдали приорат в королевские руки в июне 1537 года, но расформирован Чартерхаус был только в ноябре 1538-го. За два года королевский гнев против картезианцев не улегся: суверен подчеркнуто превратил монастырь в склад своих охотничьих принадлежностей. Потом недвижимость купил у казны лорд Норт, к счастью, и это помогло Чартерхайсу дожить до наших дней, хоть и в перестроенном виде. 
Другой занозой в памяти короля Гарри был Сион – аббатство ордена св. Бригитты. Само по себе аббатство было известно своими проповедями и своей библиотекой, насчитывающей более 1400 томов, причем рукописных, украшенных миниатюрами и золотом. К временам короля Гарри слава аббатства как центра культуры несколько померкла. Набрало обороты книгопечатание, книги стали доступны всем желающим, и библиотека Сиона стала чем-то вроде музея для избранных. Впрочем, Сион стал печатать книги для широкой публики, и укрепил свое влияние снова. Монастырь был смешанным, и человек Кромвеля, Ричард Лейтон, нашел много интересного в отношениях обитателей. Например, один из исповедников состоял в связи с монахиней, убедив ее в том, что если они согрешат, а потом он отпустит грехи, она останется совершенно чистой перед Богом. 
Но Кромвеля личная жизнь обитателей Сиона беспокоила менее всего. В конце концов, монахини, так обитающие, были отпрысками аристократических семейств, отдавшими предпочтение духовной карьере вместо семейной жизни, и некоторая эксцентричность поведения от них почти ожидалась. Проблемой Сиона было то, что он был настоящим рассадником слухов, сплетен и нелестных для новой политики историй, которые братья-миряне разносили по Лондону. Учитывая связи сестер, сплетни всегда были актуальны, злободневны, и, поэтому, особенно оскорбительны. Очевидно, обитатели аббатства чувствовали себя более или менее в безопасности – ведь человеком, основавшим Сион, был сам король Генрих V, национальная икона в человеческом образе. 
Для короля, конечно, факт, что именно Сион во многом способствовал выдвижению Элизабет Бартон, и именно Сион был местом религиозных медитаций Томаса Мора, значил больше, чем имя его кумира. Тем не менее, просто прихлопнуть аббатство не смел даже он. Собственно, желательно было бы, чтобы сами монахини спокойно признали его супремационное право, и потом потихоньку разбрелись по домам. Двое из Сиона, Ричард Рейнольдс и Томас Бронелл, были наказаны в качестве предупреждения, и женская часть аббатства почти тихо и мирно признала всё, что хотел король. В дальнейшем, аббатиса Агнес Джордан сдала монастырь в 1539 году, и была вознаграждена за кооперацию невиданно большой пенсией в 200 фунтов. Остальные, оставившие монастырь, тоже не остались обиженными, им всем обеспечили безбедную жизнь. Часть монахинь эмигрировала. 
Но в апреле 1536 года никто еще не знал, что случится с монастырями и их имуществом в будущем – все только предвкушали дележку. Акт парламента расформировал все монастыри, чей доход был меньше 200 фунтов год, и передал их владения короне навсегда. Для управления процессом был организован целый бюрократический отдел, названный Палата Прироста. Под руководством Ричарда Рича, некогда бедного юриста в поисках покровителя, а ныне сэра, получившего рыцарское звание в 1533 году, помоги небо всем, кому он попадался на пути.
Как и следовало ожидать, расформирование монастырей, ныне официально принявшее форму закона, вызвало бурю в Англии и прилив всякого рода петиций, прошений, жалоб и писем лично Кромвелю. Ведь монастырские земли не только продавали – их раздавали верным слугам престола, их сдавали в аренду. 
Вообще, это было прелюбопытнейшее чтиво. Не знаю, находил ли его забавным сам Кромвель, или он, перевалив за полувековой возраст, перестал чему-либо удивляться. В самом деле, стоит ли удивляться тому, что истовый католик Томас Говард, герцог Норфолк, не отказался бы от того, чтобы ему отдали Бангей и Вудбридж в Саффолке. Он не хотел бы показаться жадным, но «когда говорят другие, я тоже должен сказать». Томас Эллиот писал, что он, вообще-то, человек застенчивый, но ему очень бы хотелось получить «небольшой кусочек» раздариваемых земель. Он очень надеялся, что его дружба с покойным Томасом Мором не повлияет на решение милорда Кромвеля, и он обещает милорду весь доход с этих земель за первый год и верность своего сердца. Элиот тоже был католиком, и к тому же интеллектуалом, но интеллект не мешает желать земного благополучия – и лучший пример тому Эразмус. Лорд Лайл из своего далекого Кале тоже просил у Кромвеля «какое-нибудь старое аббатство обеспечить мою старость». Не очень заморачивалась относительно деталей и леди Элизабет Атид, просящая «одно из этих аббатств». 
Были и другие просьбы. Лорд Делаварр умолял сохранить приорат в Боксгроу, который был основан его семьей, с которым он был соседом, и в котором было захоронено множество предков лорда. Что еще хуже, лорд уже успел построить там часовню, где должны были захоронить его самого. Таких просьб было, конечно, много, и все они были обречены – раньше или позже. Потому что король твердо решил не делать исключений ни для кого, даже для самого себя, разрушив аббатство, где был похоронен его сын. Единственное, на что можно было надеяться (и за что можно и должно было платить) – это отсрочка по времени, которая позволила бы построить или перенести часовни и гробницы для перезахоронений на собственных землях, в своих поместьях. 
Говорят, что Англия представляла собой в то время дивное зрелище, со всеми этими повозками, снующими в разных направлениях, груженными гробами и частями погребальных монументов. 
Дары и подкупы лились в сундуки Кромвеля со всех сторон. Не только деньги – продукты тоже, припасы, украшения… Вряд ли кто может сказать, сдавал ли он хоть что-то в казну. Вряд ли, потому что это были дары ему самому, причем взятки явно совершенно не влияли на его решения. Во всяком случае, в области роспуска монастырей. Может быть, он соглашался на оттяжку неизбежного. Что касается того, кому раздавались в пользование или во владение земли и имущества монастырей, решал, разумеется, сам король. 
Процесс расформирования вел к процессу разрушения. Сначала комиссионера генерального викария прибывали в обреченный монастырь, собирали его обитателей и объявляли о королевском решении. Все учетные книги и печать конфисковались, ценности описывались, свинец на крышах замерялся, колокола пересчитывались. Во время второго визита проверялась бухгалтерия и происходила формальная передача монастыря короне. Гробницы, находящиеся на территории иногда перевозились, иногда просто разламывались ради камня, украшений и металла. Здания иногда разрушались, иногда с них просто снимали крышу. Иногда монастыри продавали и в первозданном состоянии – новые владельцы сами производили работы по перестройке. 
Не все монастыри покорились без борьбы. В случае приората Гексам в Нортумберленде, сопротивление было вооруженным. Город взялся за оружие, на крышу поднялись братья монахи с мечами, пристегнутыми к поясам, и в доспехах. Дело было в том, что устав приората и разрешение на его образование были в свое время даны ни кем иным, чем самим королем Генрихом VIII. Документы, предъявленные приором, не помогли: приорат взяли штурмом через две недели.
В приорате Нортон, Чешир, в октябре 1536 года, комиссионеры Кромвеля (Комбс и Боллс) укладывали золото и серебро в сундуки, когда аббат вернулся в свой приорат с тремя сотнями вооруженных горожан. Комиссионеры забаррикадировались в башне и послали за шерифом сэром Пирсом Даттоном. Увидев шерифа со стражниками, осаждающие башню разбежались. Аббат и трое канонников были арестованы и оштрафованы на тысячу фунтов. Видимо, не из простых был аббат. 
Если взглянуть на результат этой энергичной деятельности, результат, на государственном уровне, выглядит жалким. По идее, король стал богаче на 68 миллионов фунтов по ценам 2006 года, и получил годовой дополнительный доход размером в 20 миллионов. На самом же деле, в сундуках короля осели только 37 000 годовых. Куда делось остальное? Остальное обогатило аристократию и джентри. Вряд ли это было решением Кромвеля. Томас Ризли, его человек, сделал проект, по которому часть освобожденных доходов должна была пойти на больницы (6 600 фунтов в год), а часть – на улучшение инфраструктур и создание рабочих мест для бедных и безработных (3 300 фунтов в год). Но король проект проигнорировал.
У Кромвеля соображения относительно социальной политики были. Есть некоторая вероятность, что инициатива исходила от короля, и поэтому не было сделано никаких прямых вливаний в эту область со стороны казны. Упор программы Кромвеля был сделан на муниципальный бюджет и на благотворительность. Собственно, то, что сейчас, в наше время, предлагают правые радикалы, ратующие за то, чтобы государство вмешивалось в частные дела граждан на минимальном уровне.
Новый закон против бродяжничества от 1536 года обязал приходы и/или муниципальные единицы королевства взять полную ответственность за бедных и недееспособных. Беднякам запретили покидать те места, в которых они жили, чтобы предотвратить проблемы, связанные с миграциями такого рода контингента. Как ни крути, а болезни, грабежи, бандитизм, воровство и даже нелегальная торговля людьми очень тесно сопутствовали бродяжничеству. Тем, кто был способен работать, приход или муниципалитет был обязан работу дать, и детей выучить грамоте и ремеслу. Каждый приход также обязан был содержать тех, кто по состоянию здоровья, ума или сил к работе способен не был. Их содержание должно было обеспечиваться добровольными пожертвованиями. И, надо отметить, те аристократы и богатые люди, чьи расходные книги того периода дожили до наших дней, действительно жертвовали очень большие суммы на благотворительность. Как я упоминала, тот же Норфолк жертвовал на бедных в год большую сумму, чем выдавал своей капризной женушке. 
Король был доволен, и, как обычно, его благосклонность выразилась весьма конкретно. Кромвель, к уже имевшимся званиям и должностям, получил еще несколько. В частности, он стал хранителем личной печати короля, что обеспечивало ему ежедневный (!) доход в 20 шиллингов. А 9 июля 1536 года у Кромвеля появился титул: он стал бароном Кромвелем из Окема. И еще он стал вице-регентом короля по духовным делам. 18 июля Кромвель стал рыцарем.
Головокружительная карьера, невиданная власть. 
Не остался Кромвель в стороне от раздела монастырского имущества. Себе он прибрал аббатства и приораты: Мичелем в Восточном Сассексе, Осайс в Эссексе, Алчестер в Варвикшире, Ярмут в Норфолке, Лонд в Лейчестершире. Своему племяннику Ричарду он подарил аббатства Рэмси и Сотри в Кембриджшире, Нис в Южном Уэльсе и монастыри в Хинчинброке, а также в Лондоне.
Кромвель имел среди своих современников репутацию стяжателя, и стяжателем он, разумеется, был. Но он любил деньги не ради денег, а ради того качества жизни, которое можно было на эти деньги купить. Вряд ли на показ, скорее для себя. Потому что, будучи стяжателем, он не был скупцом. И, поднимаясь все выше по иерархической лестнице, он не превращался в высокомерного, заносчивого сноба. Возможно, это произошло потому, что богатство и власть пришли к Кромвелю в возрасте уже зрелом. Более того, Кромвель уже успел сделать себе определенное имя, достаток, и заработать некоторый статус до того, как кардинал Уолси подключил его к своим схемам. И, наконец, у него была прекрасная возможность пронаблюдать на примере кардинала, какие подводные камни могут привести к крушению выходца из низов. 
Когда-то, на заре своей карьеры, Кромвель содержал 200 служащих, одетых в серые ливреи. В 1537 – 1538 годах он покупал «зеленые куртки» для стражи на 60 фунтов и желтый вельвет для своих служащих-джентльменов на почти 54 фунта. Известно, что таких джентльменов в его хозяйстве было 52. Каждый день его кухни обслуживали 200 бедных дважды в день. Причем, рискну предположить, он поддерживал именно нуждающихся, а не профессиональных нищих – по примеру самого короля. Он любил собирать к себе на обед людей, чья компания ему правилась, особо не взирая на титулы. Там могли за одним столом оказаться посол императора Чарльза, обычный юрист из старых знакомых хозяина, и капеллан короля, споря и рассуждая о чем угодно, от Писания и политики до природы и сплетен.
Вне дома, Кромвель тоже букой не был. В конце концов, его должность предполагала активное участие в жизни двора. Известно, например, что в феврале 1537 года он был Валентином для принцессы Мэри, помирившейся с королем. Он принимал участие в устройстве маскарадов. И, разумеется, он играл – катал шары, кидал кости, играл в карты. Проигрывая, по большей части, как и следует ожидать. Проигрывал он королю, пэрам, контролеру королевского хозяйства, королевскому физиатру и прочим заметным личностям. 
Продолжал Кромвель и занимать деньги придворным. Правда, теперь очень важным людям он занимал деньги без процентов. Почти дружеская помощь. Зато с других компенсировал потерю с лихвой. Величина займов обычно была от 20 до 100 фунтов, но лорд Виндзор, например, просто отправил кипу счетов от кредиторов со слезной мольбой заплатить по этим счетам. Так случалось с многими лордами – придворная жизнь была безумно дорога, а статус обязывал. Можно только представить себе, как должники ненавидели Кромвеля.
Пользовалась деньгами Кромвеля и корона. Как минимум, носитель этой короны. У короля Генри был один интересный бзик. Все рождественские подарки, которые он получал от своих придворных, фиксировались и оценивались в момент дарения. Хороший способ обезопасить себя от не имеющей ценности дряни. Так вот, в 1534 и 1539 годах подарки Кромвеля были самыми дорогими.
Возникает справедливый вопрос, откуда стекались к Кромвелю деньги? Ведь мы говорим об огромных суммах. Например, в 1534 году годовой доход министра обозначен круглой суммой в 4 012 фунтов (1 500 000 в современных деньгах), из которых он израсходовал 3 290 фунтов. А расход королевы за тот же год составил 3 840 фунтов. Так вот, деньги шли из трех источников. Во-первых, зарплата за массу занимаемых государственных должностей. Во времена короля Генри министрам еще платили за их деятельность. Во-вторых, деньги шли с земель и недвижимости, сданных в аренду. И, наконец, немалую часть дохода составляли «пенсии», ежегодно выплачиваемые теми, кто хотел обеспечить себе расположение министра на всякий случай. 
Впрочем, Кромвель деньги принимал не от всех. Когда французы попытались назначить ему в октябре 1536 года пенсию в размере 2 000 дукатов, Кромвель ее отверг. В феврале 1537 года канцлер на пенсию согласился – по рекомендации самого короля. Политическая ситуация изменилась, и Генри не видел никаких препятствий к тому, чтобы его министр принял подарок и пенсию от французов. Забавный век, когда коррупция процветала, но размер и источник взяток являлись публичными сведениями.
Жизнь в очередной раз обманула короля Гарри в ночь на 12 октября 1537 года. Его возлюбленная Джейн, сделавшая его самым счастливым королем во всем христианском мире, умерла. Инфекция, занесенная во время родов, сделала новорожденного принца сиротой, а короля – безутешным вдовцом. Правда – безутешным.
Из всех королев, Джейн больше других отвечала представлению Гарри о том, какой должна быть супруга короля. Она была тихой, нежной, естественной, искренне обожала короля, но при этом отнюдь не была бесхарактерной. То непреклонное упорство, с которым она требовала от мужа примирения со старшей дочерью, вызвало у короля в свое время довольно бурную реакцию, но результат неожиданной для него настойчивости Джейн превзошел все ожидания. То, чего от Мэри не смогли добиться угрозами, притеснениями и запугиваниями, было получено при помощи распахнутых объятий Джейн. 
И вот Джейн не стало. 
По сути, Гарри не хотел больше жениться. У него был наследник. Исполнять роль хозяйки при его дворе могла принцесса Мэри, ведь теперь все сложности с ее статусом были решены рождением наследника. Король вполне был готов прожить до конца своих дней вдовцом. К сожалению, брачный статус короля – это вовсе не его личное дело, и никогда не было личным делом. 
У наследника должен быть «дублер» на случай трагической неожиданности – ведь от спокойной преемственности короны зависит спокойствие и процветание королевства. У короля должны быть союзники для игр в международной политике, чье благополучие будет связано с его благополучием. К слову сказать, эти альянсы через брак никогда не срабатывали, но в них продолжали туповато верить, потому что такова была традиция. Или дело было не столько в традиции, сколько в подковёрной возне придворных коалиций, каждая из которых проталкивала свою кандидатку. 
В случае с королем Гарри, вопрос его следующего брака был даже более сложным, чем это обычно бывает с королевскими браками. 
Во-первых и в-главных, это был вопрос отношений островного королевства с остальной Европой. Став главой английской церкви, Гарри бросил вызов не только высоте Святейшего Престола, он одним рывком выдернул свое королевство с утопающего в межрелигиозных рознях корабля общеевропейской политики. Он не собирался допускать превращения Англии в протестантское государство, где каждый яростно проповедует именно свое понимание Писания – с предсказуемым результатом. Но он не собирался также делить власть и доходы с Римом, утратившим свой статус после решительных действий императора. Только вот Европа еще всего этого не понимала. Европа ждала, откуда английский король возьмет жену, и к чьему лагерю этим жестом примкнет. 
Во-вторых, история личной жизни короля Генри была на тот момент наиболее громким скандалом, занимающим уже несколько лет языки придворных по всей Европе. Уж очень аппетитно выглядела ситуация: король-сластолюбец, посадивший на трон любовницу, и, натешившись, отрубивший ей голову. Или несчастный влюбленный, всем пожертвовавший ради неблагодарной красотки, и отомстивший за чудовищную измену. В общем, трактовать историю короля можно было на любой вкус, и совсем мало кто из сплетников понимал, что за вполне банальной историей стоит нечто гораздо большее. 
В Англии, ситуацию с королем придворные тоже понимали лишь частично. Не потому, что члены королевского совета были тупы. Они были прагматичны. О политических планах короля не знал наверняка никто, да и кого они интересовали, кроме самого короля. Но вот то, кто именно займет пустующее ныне кресло королевы, имело огромное практическое значение для каждого придворного. Потому что брак короля означал образование нового двора, новые должности, новых выдвиженцев, перераздел земельных владений, образование титулов. 
Всего этого не произошло бы, если бы король просто поручил бы старшей дочери исполнять роль хозяйки. Плюс, деятельность принцессы Мэри в роли хозяйки английского двора автоматически усилила бы испанские влияния и на континенте, и в Англии, даже при условии, что она и глаз бы поднять не посмела без прямого приказа папеньки. Более того, и не хотела бы поднимать – после долгих лет семейной трагедии Мэри была искренне счастлива, что рождение принца сняло с ее плеч тяжелую ношу. Тем не менее, она была кузиной императора, который очень активно использовал в своей политике родственные связи. 
Кромвель стал слишком политиком, чтобы упустить шанс. У него были странные отношения с Норфолком. По сути, они даже дружили, но при этом оставались непримиримыми врагами во всем, что касалось лидерства в придворной политике. Поскольку Норфолк, как лорд-маршал Англии, был полностью поглощен организацией похорон королевы Джейн, Кромвель увидел свой шанс, и сделал роковой шаг из роли политического администратора в роль политического интригана. 
На тот момент выглядело так, что женитьба короля Англии на одной из принцесс французского королевского дома предотвратит альянс Франции и Испании. Кромвель поспешил написать епископу Стивену Гардинеру, бывшему послом при французском дворе, что хотя его величество не расположен жениться снова, некоторые члены его совета надеются, что их забота о счастье его величества и процветании династии склонят короля к новому браку. «Мы живем в надежде, что его величество возьмет себя в руки ради нашего комфорта». Очень по-английски, я бы сказала, свести всю сложность ситуации к действию «взять себя в руки». Какой же король посмел бы этого не сделать!
С точки зрения Кромвеля, у французов имелось несколько кандидаток на роль английской королевы. Дочь короля Франциска, Маргарет, и мадам де Лонгвиль (Мария де Гиз). К сожалению, к персоне мадам де Лонгвиль проявлял интерес и король Шотландии, так что Кромвель написал еще одному человеку, лорду Ульяму Говарду, находившемуся во Франции, хорошенько разведать, как далеко там зашло дело. В обстановке полной секретности, разумеется. Фавориткой Кромвеля была именно мадам де Лонгвиль, и по очевидной причине: принцессе Маргарет было всего 15, тогда как Марии де Гиз – 23. 
Тем временем, предполагаемый жених находился в состоянии не свойственной ему, вообще-то, глубочайшей депрессии. Он оделся в черное, хотя все знали, что в нормальном состоянии этот цвет он просто не переносил. Он потерял интерес к интригам и деньгам, что тоже не было для него нормальным. На наглые речи Норфолка, именно в тот момент явившегося выпрашивать для себя очередной приорат, король только рукой махнул: «Как хочешь». Поскольку этот приорат Норфолк и Кромвель еще раньше договорились поделить, Норфолк сообщил о результате разговора с королем Кромвелю. А поскольку лорд-маршал ухитрился ввернуть в разговор о приорате пожелание, чтобы король поскорее оправился от потрясения и взял себе жену, то неопределенное «как хочешь» Норфолк и Кромвель решили истолковать так, что король почти дал им добро на квест поиска невесты.
Был уполномочен искать невест и представитель англичан во Фландрии, Джон Хаттон. Тот, конечно, пытался отбрыкаться тем, что «мало знает о леди», но искать пришлось. Хаттон проинформировал Кромвеля, что в данный момент на брачном рынке в его обозрении имеются несколько кандидатур. Первой была племянница кардинала Льежского, главным достоинством которой, очевидно, была перспектива богатого приданого, которым кардинал собирался наделить 14-летнюю девочку. Не будем строго судить Хаттона – тот был более купцом, нежели лордом. Затем он положил глаз на вдовую графиню Эгмонт (Франсуазу Люксембургскую), «которой за сорок, но она выглядит моложе». 
Затем Хаттон отмечает Кристину Датскую, 16-летнюю вдову Франциско Сфорца, которая в то время тоже жила при дворе вдовствующей Марии Венгерской: «говорят, что у нее хороший характер, и она очень красива». И, наконец, Хаттон рапортует, что «у герцога Клевского есть дочь, но я не слышал похвал ни ее красоте, ни ее личности». 
Хаттон явно отдавал предпочтение Кристине, рассыпаясь в похвалах ее высокому росту, красивой фигуре, культурной манере разговора, мягкому голосу. И, человек далекий от придворных фракций, он делает неожиданно проницательное замечание: «она напоминает мне Мэйдж Шелтон, которая была при королеве Анне Болейн». Как жаль, что Кромвель, находящейся в гуще событий, не обратил внимания на то же: королю Гарри всегда нравились женщины определенного типа внешности. 
Как обычно бывает, тайные интересы в политике очень быстро становятся явными набросками возможных вариантов. Очень скоро Кромвель получил через французского посла в Лондоне устное послание короля Франции, что, в принципе, «любая французская леди, кроме мадам де Лонгвиль, чей брак с шотландским королем уже решен», готова стать женой короля Гарри, а посему пора выложить, что французы от такого союза получат. К несчастью для французов, король был готов сменить черную одежду на золотую только ради мадам де Лонгвиль. Его абсолютно не шокировало, что та уже обменялась брачными обещаниями с королем Шотландии, его племянником. «Я могу предложить королю Франции вдвое больше, чем этот нищий идиот», - доверительно передал он французскому послу. 
На сетования французского посла в духе «да далась вам всем та Мария де Гиз», Гарри снизошел до вполне откровенного ответа: «Я – большой мужчина, и мне нужна большая, взрослая жена, так что дочь твоего короля для меня просто мала».
Кромвель, верный привычке не верить на слово, послал во Францию своего человека, чтобы тот на месте проверил, как обстоят дела с мадам де Лонгвиль. Выяснилось, что никак, вообще-то. Молодая вдова, по ее словам, была готова подчиниться воле короля Франциска, но ничего определенного относительно ее брака с королем Джеймсом решено не было. А что касается короля Генриха, то она хоть и большая женщина, но шея-то у нее маленькая, и половина английского королевства, которую Генри готов положить к ее ногам, этот факт не компенсирует. 
Франциск срочно отправил острую на язык вдову в Шотландию, а король Гарри пожал плечами, что на мадам свет клином не сошелся. На самом деле, он был зол, как шершень – только что на его глазах скрепили еще больше союз Франции и Шотландии. За его, можно сказать, счет. Ну, почти.
Что ж, поскольку мадам де Лонгвилль отдали в Шотландию, Генрих обратил внимание на следующую кандидатку – Кристину Датскую, вернее, вдовую герцогиню Миланскую. Обратил, по большей части, потому, что Кристина любила проводить время на тот же манер, как он сам: карты и охота. 
Взять себе жену из Габсбургов … Что ж, император Карл, во всяком случае, нашел эту идею привлекательной, и послал в Лондон дона Мендозу для переговоров. Со своей стороны, Хаттон наблюдал за Кристиной во Фландрии, и находил, что той вовсе не неприятен интерес, который к ней проявляют. Впрочем, Хаттон абсолютно не был способен отнестись к этой предполагаемой невесте критически, он Кристину обожал. Даже то, что та шепелявила, он находил обворожительным. 
Поскольку король был заинтересован, заинтересовался Кристиной и Кромвель. Он послал в Брюссель Томаса Ризли, и тот, вернувшись, сообщил, что Кристина по-женски миловидна, хорошо сложена, и имеет хороший цвет лица, хотя ее кожа несколько более смугла, чем было бы желательно по канонам совершенства того времени. Ризли также счел Кристину женщиной разумной, что было особенно приятно, учитывая ее молодые годы. На прямой вопрос о том, как она относится к перспективе брака с королем Англии, молодая женщина только слегка улыбнулась: «Вы же знаете, что я полностью подчиняюсь императору». Ризли, разумеется, рассыпался в похвалах своему суверену, утверждая, что Генри благонравен, нежен, мудр, опытен, и вообще является сосредоточием всех мыслимых добродетелей. «Она улыбнулась, - докладывал Ризли, - и рассмеялась бы, если бы серьезность момента не требовала бы от нее сдержанности».
Гарри заказ портрет Кристины, и ему понравилось то, что он увидел. Проблема, тем не менее, была в том, что Кристина, племянница императора Карла, приходилась родней тетке императора – покойной Катарине Арагонской. Более того, по головоломным правилам закона, ее родство с Гарри было двойным, поскольку жена Гарри сначала была женой его брата. На практике такая запрещенная в браке степень родства обходилась просто, при помощи папской диспенсации. Но Гарри не мог попросить подобного разрешения у папы, потому что Англия не признавала власти Рима. А ситуация, в которой брак разрешил бы для себя сам жених, как глава английской церкви, была совершенно невозможна для католиков-Габсбургов.
Воспользовавшись заминкой, в историю снова вступили французы. Ведь у Марии де Гиз были сестры, целых две: Луиза и Рене, причем о Рене ходили слухи, что она – девственница, хотя и состоит при дворе. Такая вот белая ворона (она и ушла потом в монастырь, кстати). К услугам английского короля были и Мария де Вандом и Анна Лотарингская. Мария, правда, собиралась в монастырь, но король Франциск знал, что если он договорится со своим другом Гарри, Мария отправится не в монастырь, а в постель английского короля. 
Что ж, снова на континент помчались художники. Луизу нашли в Гавре, и сделали с нее два наброска, хотя бедняжку трясло в лихорадке. В августе художники поехали в Жуанвиль, чтобы нарисовать Рене, но разминулись с ней, и Гольбейн поехал в Нанси, рисовать Анну Лотарингскую. Французы предоставили портреты Марии Вандомской и снова Луизы де Гиз. Теперь Гарри мог спокойно рассматривать кандидаток и сравнить, кто из них краше. Кромвель, который вошел во вкус высокой политики, пытался рассуждать о преимуществах французского или имперского союзов, но король слушал рассеянно. Его больше занимало, насколько художники приврали в портретах. Хотя…
Дело в том, что идея Гарри, которую он весело передал французскому королю, могла быть либо сформулирована с пьяных глаз, либо имела целью вызвать именно ту реакцию, которую вызвала. Английский король просто предложил собрать французских невест где-нибудь на границе Франции и Кале. Брат Франциск может увеличить число девиц до семи-восьми, чтоб уж точно было среди кого выбирать. 
Брат Франциск был оскорблен. Французские барышни благородных кровей – это не кобылы для продажи, заявил он. «Пардон, – не сдавался Гарри, – но этот проект касается меня слишком близко, и я могу верить только своим глазам». С другой стороны, до него дошли слухи, что брат Франциск слишком подружился с императором, и он, Генри, не намерен жениться, пока не будет уверен в том, что-либо один, либо другой, предпочитает дружить именно с ним, а не с другим. 
В такой ситуации, Кристине Датской только осталось съязвить, что если бы у нее было две головы, одну из них она могла бы отдать в распоряжение английского короля. 
Карл и Франциск действительно договорились, и не без помощи папы. Кромвель же, подобным знанием не обладавший, кинулся организовывать дипломатическое противостояние католическому альянсу с каким-нибудь лютеранским герцогством Германии. С Клевским, например. 
В принципе, еще лет десять назад герцогство Клевское было бы удивительно подходящим по духу для английского короля. Такого, каким он был десять лет назад, разумеется. Старый герцог, Иоганн Миролюбивый, держал свой двор в духе идей Эразма, и был скорее склонен к католицизму без власти папы, нежели к реформаторским идеям. 
Но брачные дела Большого Гарри затянулись, и на смену старому герцогу пришел его сын, которого иначе, чем политическим оппортунистом, не назовешь. Жадный до зубовного скрежета, герцог Вилли заслужил, в конце концов, в истории имя Вильгельм Богатый, но в качестве союзника для Англии он был личностью никудышней. Он и сам был не прочь подружить с французами против имперцев или с имперцами против французов, так что интересы далекого островного королевства интересовали его мало. Похоже на то, что сестру он охотно сбыл с рук только потому, что за ней не запросили приданого. 
Интерес же короля Генриха к новой невесте проснулся, кажется, именно тогда, когда Франция и Испания заключили союз. Дело в том, что Анне Клевской предстояло, на пути в Англию, пересечь имперские владения, и стареющий любитель приключений с энтузиазмом предвкушал, каким головокружительным комбинациям по доставке прекрасной принцессы морем, в объятия благородного принца, ситуация давала возможность. Увы и ах, император Карл просто-напросто выписал для Анны Клевской пропуск, и ее путешествие сложилось комфортно и скучно. Не менее скучной оказалась и первая встреча невесты с женихом. 
Какой бы ни была на самом деле Анна Клевская (а относительно ее личности легко найти массу совершенно противоречащих друг другу замечаний), ее союз со своеобразным английским королем оказался, в конечном итоге, ей на благо, но только ей. Король же нашел себя в смешной и унизительной ситуации, из которой выпутаться без серьезных травм для самолюбия ему помогло только четкое понимание физиологической подоплеки происходящего. Был ли он зол на архитектора, невольно построившего эту ситуацию? Несомненно. Кто бы не был. «Всё из-за тебя!!!», – кто из нас не выкрикнул это хотя бы раз в жизни.
Но утверждать, что жизненный путь Кромвеля сделал поворот в сторону плахи из-за этого неприятного инцидента – значит недооценивать и Кромвеля, и короля. Из инцидента-то они выбрались, и мгновенно о нем забыли, благо, король быстро нашел утешение по собственному выбору. Раздражение, возможно, где-то в душе и осталось, но не было при дворе Гарри ни одного человека, который за годы общения с королем не вызвал бы ни разу подобного раздражения. За одним исключением, пожалуй, но это не относится к данной истории. 
Путь Кромвеля повернул в дурном направлении совсем по другой причине. Прекрасный исполнитель, Кромвель оказался паршивым стратегом, но, к сожалению, сам этого не понял. Его извиняет то, что в 1538 году в английском королевстве происходило много чего, требующего его внимания, и зачастую провести границу, где заканчивается выполнение приказа и начинается самодеятельность, было нелегко. Особенно в условиях, когда король самоустранялся от политики на долгие периоды времени. 
А происходило в королевстве вот что. 
Для начала, продолжалась религиозная реформа. Ни Большой Гарри, ни Кромвель, ни многие другие, участвующие в этом проекте, вовсе не были протестантами. Нет и нет. Католиками они были и католиками оставались, но эти люди умели разделять понятия веры и всего того, что вокруг этой веры накручено. 
Государственный аппарат, к примеру, считал, что деньги, которые паломники несут в церковь, нужнее. Не говоря о деньгах, которые уже находятся в церковных ларях. При этом, вполне вероятно, что и сам Кромвель, и его помощники, не говоря о короле, искренне ужасались «идолопоклонством» и «предрассудкам». Просто без твердого намерения Большого Гарри провести большую экспроприацию в свою пользу, никакого разгона монастырей бы не случилось, никакие волнения, с этим связанные, не произошли бы, и вообще история Англии пошла бы другим путем. 
Разумеется, издавна были в Англии свои собственные, доморощенные реформаторы, лолларды, но их девиз «когда Адам пахал, а Ева пряла, где был лорд?» как-то плохо подходил к той бюрократической системе, которую построили Тюдоры. 
А вот реформа (читай, разгон) монастырей была задумана еще при Уолси. И имела одну конкретную цель – пополнить казну несметными церковными богатствами. А это обеспечивала Генриху VIII еще одну вещь – полную финансовую автономию от парламента, который в Англии давно завоевал право утверждать новые налоги и делал это крайне неохотно. 
Поэтому, когда не севере Англии в 1536 году в ответ на секуляризацию монастырей вспыхнуло восстание католиков – Благодатное Паломничество – король не воспринял это легко. 
Теперь уже известно, что это католическое восстание началось, возможно, действительно почти спонтанно, но очень быстро стало служить делу Белой Розы, оппозиции правящему дому. Началось-то оно как реакция на шок от методичного разгона монастырей, экспроприации их ценностей, уничтожения реликвий и необходимости перевоза костей предков в частные часовни. Это был культурный шок от ситуации, в которой ценности полутора тысячелетий вдруг перестали быть ценностями. Но потом… Потом Благодатное Паломничество стало последней в правлении Большого Гарри попыткой аристократии отстоять свое место на иерархической лестнице управления королевством. 
Естественно, для Кромвеля, чье благополучие полностью было завязано на благополучии правящей династии, безопасность существующей системы и жизнь короля были истинной ценностью, за которую стоило сражаться, и сражаться эффективно. Трагической кульминацией в этом сражении стала судьба семейства Полей, ставленников аристократии на смену династии через брак Реджинальда Поля и принцессы Мэри Тюдор. 
По сути, Реджинальд совершил чудовищное преступление, пожертвовав жизнями своих родичей… ради чего? Только ради своего тщеславия. Поля предупреждали со всех сторон, даже Танстелл, что своей книгой он подставляет под удар мать и братьев, так что он не мог не понимать, что делает. Но это его не остановило. Тем не менее, есть некоторые доказательства тому, что король был готов со своим старым протеже помириться – если бы не письмо Кромвеля к Полю, в котором тот не пожалел угроз, и которое напугало разоблачителя до икоты. Кромвелю вовсе не нужно было примирение короля Полем, он уже работал над планом того, как выкрасть Поля или просто убить. Это длинная история, которая тянулась несколько лет, с самого 1537 года, и которая занимала довольно много времени Кромвеля.
Вражда между Кромвелем и семейством Полей имела глубокие корни, уходящие еще в 1528 год, когда оба впервые встретились во дворце кардинала Уолси и возненавидели друг друга с первого взгляда. Более поздние события, когда маркиз Экзетер, кузен Реджинальда Поля, пытался убить Кромвеля, ударив его кинжалом, симпатий последнего к этим заносчивым аристократам не прибавили. Впрочем, об этом инциденте шла речь только на уровне слухов, что-де спасла Кромвеля только вшитая в одежду пластина брони. Почему, из-за чего – непонятно. Экзетер, Поли и прочая старая аристократия не переносили Кромвеля на дух, это понятно, хотя и ничем не оправдано. Инициатива-то исходила от короля, а в исполнении Кромвель всегда руководствовался определенным чувством справедливости.
Таким образом, Томасу Кромвелю принадлежит центральная роль в расследовании запутанного (и, простите, на редкость бестолкового) заговора Белой Розы и ликвидации вождей и вдохновителей этого заговора. 
Совершенно особенную роль Кромвель сыграл в истории с разрушением гробницы Томаса Бекета, что принесло в сокровищницу короля более двадцати упряжек ценностей, собранных там с 1220 года, когда гробница была спроектирована Лэнгтоном. В этом случае Кромвель предпринял попытку переписать историю. Отныне официально считалось, что архиепископ Томас Бекет просто стал жертвой случайного народного бунта, вдохновленного лоллардами. Так что гробница была разграблена подчистую, а кости Бекета сожжены по личному приказу Кромвеля. 
Затем пришла очередь гробницы св. Свитана, второго после Бекета по степени уважаемости. Но здесь добыча оказалась невелика. Кто-то уже успел в предыдущие столетия заменить все драгоценные камни в гробнице на стекла. Кое-чем разжиться, все-таки, удалось, на сумму в полмиллиона фунтов на современные деньги – крест, подсвечники, чаши…
Это было варварство. Весь проект с разрушением старинных соборов, уничтожением с любовью собранных там украшений и предметов искусств был варварством. И рискну предположить, что чувство отвращения к происходящему в Англии 17 декабря 1538 года, когда папа объявил короля Англии еретиком, было более искренним, чем обычно.
А ссора с католической церковью и Святейшим Престолом означала войну. 
Вот чем были наполнены дни Большого Гарри и его генерала-викария в те самые дни, когда заботливый Кромвель стал подыскивать для своего короля новую королеву. В свете происходящего, мысль о том, что королевству нужен больше чем один преемник власти, выглядел вовсе не абсурдно. Напомню, что в те годы королю было всего 46 лет, и проект вовсе не выглядел абсурдно.
Насколько в возможность вражеского вторжения верил король Гарри, знал только он сам. Шли первые месяцы 1539 года, и он со вкусом составлял обращение к своим придворным об отправке людей в армию, называя римского папу «ядовитым идолом, врагом истины и узурпатором власти принцев». 
Двор несколько нервно судачил о том, что император и французский король вот-вот отзовут своих послов из Лондона. Действительно, француз Кастильон уже сидел на дорожных сундуках. Кромвель, в качестве развлекательного тура последнего дня, сводил французского посла в оружейную палату Тауэра и зачитал несколько актов о поставках амуниции и продовольствия собирающейся армии. Француз уехал глубоко убежденным в том, что связываться с Англией в военном конфликте в высшей степени неразумно. 
В принципе, Англия действительно не была беспомощной перед врагами, но к тому моменту оборонная система королевства все еще находилась в состоянии реконструкции.
Уэльс и Англия были поделены на 11 военных округов, строились круглые артиллерийские форты с углом обстрела 360 градусов (готовы были только четыре), военно-морская база в Портсмуте укреплялась двумя дополнительными фортами, и оборонные сооружения возводились на о-ве Уайт. Кромвель мобилизовал целую армию строительных рабочих, чтобы ускорить работы. В наиболее уязвимых местах обороны строились совсем простенькие преграды, типа баррикад. Повсюду устанавливались маяки. Повсюду организовывались отряды милиции, в стороне не оставались даже женщины, не говоря уж о подростках. Кому-то этот ералаш страшно нравился, кто-то считал его трагедией, но в общем и целом нация была вполне готова воевать и побеждать.
Самым большим алярмом того времени стал случай, когда разведка англичан доложила о том, что во Фландрии собралась группа из 8 000 наемников. Предполагалось, что именно они будут вторгаться в Англию. На самом же деле, солдаты фортуны просто собрались для того, чтобы примкнуть к силам императора в его войне против турок. Но то ли у них карты были не в порядке, то ли еще что, но эти наемники угодили, в конце концов, в регион Балтики. 
После показательного разгрома католического Благодатного Паломничества, главной задачей Кромвеля, действовавшего, как всегда, по приказу короля, стало не допустить усиления и нажима со стороны протестантов. Кромвель возлагал очень большую надежду на публикацию официально утвержденного издания национальной Библии. В связи с этим, всем приходским священникам вменялось в обязанность напоминать своей пастве, что те не должны слушать всякие там фантазии, делать денежные подарки «идолам», или ставить им свечи. 
Напоминать следовало не реже раза в три месяца. Копия Библии на английском языке должна была размещаться в церкви на видном и доступном месте, чтобы прихожане имели бы к ней свободный доступ и могли ее читать. Более того, священники были обязаны поощрять прихожан в чтении «живого слова Божьего», а если поощрений недостаточно – то и строго заставлять. 
В принципе, подданные короля Гарри против этих новшеств особенно не злобствовали. Скорее всего, глубокое понимание и интерпретации библейских текстов интересовало единицы. Большинству хватало того, что усопших хоронили, за их души молились, младенцев крестили, и новобрачных венчали. А вот то, что Кромвель обязал священников вести строгий учет данных действий, было воспринято со здоровой долей настороженности. Никто не сомневался, что высший чиновник королевства мог заинтересоваться деревенскими обрядами только с одной целью – чтобы обложить их налогом.
Каких только слухов не ходило в то время. Один утверждал, что скоро ни каплуна, ни гуся, ни свинью нельзя будет съесть без того, чтобы не заплатить за это подать королю. Другой клялся, что за каждые крестины, венчание или похороны будут брать по 15 пенсов. Третий писал, что король, став главой церкви, наверняка собирается увеличить поборы по сравнению с теми, которые взымались раньше папой. Местные лорды закидывали Кромвеля рекомендациями добиться от короля четкого опровержения слухов. 
Кромвель, разумеется, всеми силами старался держать короля подальше от этих проблем, потому что церковные дела были его обязанностью. Он пытался объяснять, что регистрации – мера чисто административная, имеющая своей целью просто исключить возможность родственных браков, браком между несовершеннолетними, и выявить бастардов, чтобы они потом не могли претендовать на наследство. Но люди Кромвелю не верили, потому что правительствам люди не доверяли нигде и никогда, это вовсе не мы изобрели феномен.
Священники, в свою очередь, возненавидели утвержденное издание Библии – оно слишком напоминало по стилю баллады. «Клянусь Божьими костями, я читал вам этот текст сотни тысяч раз, и лучше от этого вы не стали. А сейчас этот текст сделали таким легким, что любой мальчишка и любая девчонка смогут заучить его, как балладу или песенку. И объясните мне, ради тела Божьего, зачем в этом тексте потрачена сотня слов там, где можно было обойтись двумя?!», - возмущался один кюре из Уорвикшира. 
Неприятностей Кромвелю добавлял и той простой факт, что английское книгопечатание оказалось совершенно не готовым к тому, чтобы произвести такое количество достойно выглядящих Библий, чтобы их можно было выдать во все церкви Англии к Пасхе 1539 года. Еретические англоязычные Библии печатали в католическом Париже, и сам Кромвель внес в оплату процесса 400 фунтов из собственного кармана. Правда, Библии Кромвель и Кранмер собирались не раздавать приходам, а продавать. Кранмер считал, что один экземпляр должен стоить 13 шиллингов 4 пенса, но Кромвель настоял на круглых 10 шиллингов, на которых, по его мнению, проходил болевой порог расставания с деньгами. 
Очевидно, подобная активность оказалась замечена довольно широко в европейских протестантских кругах, особенно после того, как король Гарри выразил поддержку герцогу Урбино и призвал его бороться с «епископом римским, этим врагом Божьим и человеческим» и прочими «лжепророками и волками в овечьих шкурах». Германские протестанты даже послали почти неофициальную делегацию в Англию, но были вынуждены признать, что английский король так же мало интересуется учениями Лютера, как и доводами папы. 
На самом деле, на ту пасху 1539 года король принял участие в ритуале, в котором он полз на коленях к алтарю от самых дверей королевской часовни. Если вспомнить, в каком состоянии к тому моменту были его ноги, то легко поверить, что легких путей король Гарри не искал. Он показал всем своим подданным, что и сам он не еретик, и их еретиками видеть не желает. Они все продолжают быть католиками и исповедовать истинную веру – но на английском и без вмешательства Рима. 
В любом случае, как и ожидал король, в 1539 году король Франции и император Священной Римской империи снова раздружились, и никаких военных действий против Англии не начали. Для Кромвеля это означало, что он может сосредоточить усилия на том, чтобы очередное заседание парламента признало бы себя ненужным: он намеревался провести закон, дающий королю право утверждать законы лично, не дожидаясь парламентской сессии.
Несомненно, и эта идея относительно того, чтобы королевское слово немедленно становилось законом, принадлежала лично королю Генри. Для Кромвеля, на долю которого осталось проведение очередного королевского «хочу!» в жизнь, ситуация открывала некоторые возможности для маневрирования в придворном пространстве. Одним из наиболее серьезных его врагов был Гардинер. Тот самый Гардинер, который тоже вылетел из гнезда кардинала Уолси, тоже был по происхождению разночинцем, и тоже был очень близок королю. Но если про Кромвеля можно сказать, что он был для короля "yes-man", то Гардинер очень часто оказывался в роли "no-man".
В любом случае, Кромвель не был бы Кромвелем, если бы он не попытался обратить особенности своего соперника против самого соперника. Гардинер был внезапно вызван в Хемптон Корт, где его встретили и король Гарри, и Кромвель. Кромвель в лоб спросил Гардинера, что тот думает о законе, который выносится на заседание парламента. «Ответь ему», – приказал король. Но Гардинер ответил не Кромвелю, он ответил королю: «я читал о королях, воля которых была законом, но сделать закон своей волей – более надежный и достойный путь для короля». Короче говоря, Гардинер оставался всегда Гардинером, в этом Кромвель не ошибся. Как не ошибся он и в реакции Гарри: король молча повернулся к Гардинеру спиной. 
Дело оставалось за малым: провести закон через парламент. Разумеется, состав парламента был подобран Кромвелем заранее, как раз таким, который был наиболее уязвим перед волей короля. Тем не менее, первую версию закона завернули обе палаты. Кромвель кое-что добавил, кое-что сформулировал по-другому, и снова поставил закон на голосование. И его снова завернули. Что ж, оставалось частное воздействие на парламентариев, и Кромвель засучил рукава. В конце июня 1539 года закон, пристойно задрапированный в общие выражения», был принят обеими палатами. 
Нет, король, конечно, не получил абсолютной власти. Он не мог сам ни приговорить к смерти, ни заключить в тюрьму, ни конфисковать чье-то имущество. Для подобных действий нужен был обвинительный вердикт Звездной палаты и одобрение королевского совета большинством голосов. Тем не менее, процедура обвинения становилась гораздо, гораздо более быстрой и более предсказуемой. Первой жертвой нового права короля стала престарелая графиня Солсбери. 
Кромвель мог торжествовать, тем более, что он не забыл в новом законе и себя. Отныне он, в амплуа королевского секретаря, сидел на совете выше всех баронов. А в роли вице-регента короля по церковным вопросам, Кромвель стал главнее архиепископа Кентерберийского. То ли ему надоели замечания насчет «выскочки», то ли просто захотелось не одной только реальной власти, но и престижа тоже.
Впрочем, легко судить и осуждать. На самом деле, могло быть и так, что Кромвель и в этом продолжал заниматься тем, что было его работой: делал управление страной мобильным и быстрым в преддверье… чего? Военного конфликта, который, как он предполагал, был неизбежен – раньше или позже. Патриотизм англичанам был свойственен и так, но разжечь его до предела стало делом чести для неугомонного Кромвеля. А что может быть для этой цели лучше, чем парад! В те времена у короля еще не было регулярной армии, и, тем более, такой армии не было у Кромвеля, но у него были деньги. 
И 8 мая 1539 года тысячи лондонцев в возрасте от 16 до 60 тремя батальонами прошли через город под барабанный бой и флейты, вооруженные и приодетые на военный лад. Король наблюдал за парадом, находясь у ворот Вестминстера, гордый до слез. Длился парад с девяти утра до пяти вечера. Кромвелю это обошлось в кругленькую сумму, и все до последнего пенса он заплатил из своего кармана. 
А 17 июня счастливые лондонцы смогли увидеть другой грандиозный спектакль, устроенный Кромвелем. Спектакль проходил на реке, и демонстрировал противостояние Англии и Святейшего Престола. Совершенно всерьез две баржи гоняли друг друга и их команды сражались от Вестминстерского моста до Королевского моста. И пусть результат был предсказуем, и никто из участников, к разочарованию зрителей, не утонул, демонстрация победы Англии под папской властью была принята на ура. Как обычно в таких случаях, мода быстро распространилась. Марильяк, французский посол, раздраженно писал, что теперь в Англии ни один деревенский праздник не обходился без того, чтобы там не разыгрывали бы чего-то в вышеописанном роде, хоть и с меньшим блеском, несомненно. 
Кромвель покровительствовал драматургам (и, по совместительству, духовным лицам) Ричарду Морисону и Джону Бойлу. Первому принадлежит мысль о том, что если народу достаточно активно показывать в виде пьес нравоучения, то народ усвоит идею радостно и крепко. Второй был замечателен тем, что писал свои пьесы не только для народа, но и народным языком, абсолютно не чураясь крепких выражений. Жаль, что его версию «Короля Джона» нынче не посмотреть. Несомненно, она была гораздо ближе к исходным обстоятельствам в языковом оформлении, нежели шекспировская версия. Король Джон ведь любил и сам сказать, как припечатать. 
Бойл и еще одну историческую пьесу написал, «Традиция Томаса Бекета». Не стоит недооценивать важность данной драматургии – это был шаг от аллегорий к описанию реальных исторических персонажей. Группу актеров, игравших пьесы Бойла, тоже содержал Кромвель.
Не только пьесы, конечно, были пущены в ход государственной пропагандой. Памфлет, обращенный против «врагов государства» всегда был, есть, и будет наилучшим средством, при помощи которого можно быстро создать у народа определенное мнение по вопросу. 
В начале 1539 года Морисон писал памфлеты на Кортни, Невиллов, кардинала Поля. Англия в них рисовалась местом обетованным, спокойным и безопасным островом в бурном море европейских проблем – благодаря мудрости короля, разумеется. 
Весной 1539 года Морисон перешел к памфлетам патриотическим – благо, было о ком писать, король Генри Пятый, единственный действительно коронованный французской короной, всегда служил источником национальной гордости и примером, призывающим к соответствующему уровню мужества и дерзости. Впрочем, был коронован этой короной и его сын, но бедолага отнюдь не покрыл себя славой после коронации, а стало быть, и говорить о нем было нечего. 
Морисона тоже содержал Кромвель, хотя была у него и какая-то церковная должность. 
В чем была несомненная заслуга Кромвеля перед нацией, так это в том, что он отнюдь не ограничивался широкими кампаниями, объясняющими подданным его величества, как им надлежит думать. Под его руководством, подданные его величества снабжались всеми первоисточниками, как то законами, объявлениями и указами, в печатном виде и в достаточных количествах. Кромвель считал гласность лучшим оружием против слухов и всякой активности, этими слухами порождаемой. Люди знали, по каким законам им следует жить, и о том, какие наказания следуют за нарушения – попробуй-ка любой лорд в подобных условиях проявить самодурство.
Помимо всего прочего, в королевстве завершался роспуск монастырей, не смотря на протесты сидевших в парламенте церковников. К тому моменту в королевстве остались только самые сильные, самые богатые монастыри, и было бы наивно предполагать, что их богатства не заинтересуют государственную машину. Наверняка самые умные аббаты, откупившиеся в свое время от роспуска, использовали образовавшиеся годы передышки для постепенного распределения предметов искусства среди своих покровителей, и подумали о том, как братья будут жить после того, как их дома перестанут существовать. 
Но не все были достаточно осторожны. Аббат бенедиктинского монастыря в Глостонбери угодил в Тауэр за то, что у него под полом нашли записки, в которых тот излагал свои соображения против королевского развода чуть ли не десятилетней давности. Там же нашлась составленная аббатом биография Томаса Бекета, что тоже, по законам 1539 года, было противозаконно. 
То ли у кого-то была очень хорошая память, то ли агенты Кромвеля действовали по чье-то наводке (они нашли также и тайники с деньгами и ценностями), то ли хорошие профессионалы знали, где и как искать. Аббат был осужден и казнен самым варварским образом, хотя он был очень стар и очень болен. Та же участь постигла и аббата из Ридинга Хью Кука – не помогло и то, что он уже несколько лет платил Кромвелю по 13 фунтов. Казнили священников немилосердно, даже за бессильные угрозы в стиле «Бог вас накажет». 
Кромвель был на вершине власти.
В данных обстоятельствах для Кромвеля, скорее всего, стало полным сюрпризом, что на парламентском заседании 17 мая 1539 года герцог Норфолк внезапно поставил на голосование то, что впоследствии получило название «Шесть статей».
Во-первых и в-главных, первая из статей подтверждала, что тело Христово физически участвует при таинстве во время мессы. Отрицание этого становилось самой страшной ересью, наказуемой сжиганием на костре, даже после признания ошибки, что могло спасти душу грешника, но не его тело. Остальные моменты касались целибата монахов и монахинь, запрещения браков для духовных лиц, поощрения приватных месс и святости тайны исповеди. С точки зрения реформистов, эти статьи стали «плеткой о шести концах» и поставили увесистый крест на надеждах тех, кто хотел бы видеть Англию лютеранской. 
То, что в Шести статьях полностью отражались воззрения Гардинера, было бы для Кромвеля делом неприятным, но лишенным драматизма. Хуже было то, что его демарш, имеющий целью столкнуть носами его величество и милорда епископа, провалился. Но еще хуже было то, что подобный документ просто не мог быть поставлен на голосование без того, чтобы над ним не поработал король. Действительно, поработал – нынче в Британской библиотеке есть черновик проекта, собственноручно во многих местах исправленный королем (как известно, герцог Норфолк был натурой, поэтически увлекающейся, и стиль его проектов был хотя и чудесен, но далек от канцелярского). 
Если учесть, что Кромвель уже многие годы был вторым лицом в королевстве, то внезапное для него появление такого серьезного документа, требующего серьезной и довольно длительной работы полной секретности, не могло его не встревожить.
С другой стороны, обширность шпионской сети Кромвеля была легендарной. Могло ли случиться так, что приватные посиделки короля, герцога Норфолка и епископа Гардинера ускользнули от внимания этой сети? Верится слабо. Может быть, что Кромвелю эти «Шесть статей» были просто-напросто безразличны. Что бы потом о нем ни говорили, реформистом он никогда не был. Вера его была традиционной, католической – такой же, как и у короля, и у Норфолка, и у Гардинера. Все они были добрыми католиками, не желавшими подчиняться далекой и зачастую враждебной национальным интересам власти папского престола. 
Кромвелю следовало бы обеспокоиться, тем не менее. Религиозные вопросы были его епархией, и ни чрезвычайная занятость, ни пошатнувшееся той весной здоровье не могли быть причиной того, что его «освободили» от участия в проекте. 
Не участвовал Кромвель и в дебатах, развернувшихся в парламенте 19 – 21 мая. А ведь против этого закона, испросив королевского разрешения, выступил даже уклончивый Кранмер! Более того, сам Большой Гарри усидчиво присутствовал на заседаниях каждый день, и усердно принимал участие в прениях. Да, его личное участие практически гарантировало то, что закон пройдет, но, судя по более поздним комментариям участников того парламента, король действительно выставлял аргументы, и делал это грамотно.
Впрочем, после принятия закона 28 июня 1539 года, компания в составе короля, Кранмера, Кромвеля, и герцогов Норфолка и Саффолка собралась на неформальный обед в Ламберт Палас. Словно и не было никакой размолвки.
Но размолвка, все-таки, была. Кромвель, решив оказать поддержку подавленному Кранмеру, начал его расхваливать, сравнивая с Уолси, который «потерял друзей из-за высокомерия и гордости», тогда как Кранмер «покорил своих врагов добротой и кротостью». 
Норфолк фыркнул, что кому, как ни Кромвелю знать привычки покойного архиепископа. 
Кромвель вспыхнул и возразил, что да, он работал на Уолси, но никогда не одобрял его методов. Кроме того, он никогда не был от Уолси в таком восторге, чтобы выслуживаться ради него в Риме, как это делал в свое время Норфолк. Еще бы, ведь стань Уолси папой, Норфолк стал бы Лордом Адмиралом. Норфолк разразился проклятиями, и этот эпизод положил конец их дружеским отношениям, которые длились много лет.
Отчасти жаль, что Кромвель и Норфолк поссорились. Кранмер, трусливо уславший прочь свою жену, после принятия «Шести статей», этой ссоры не стоил. Впрочем, дальнейшее развитие событий показало, что Кромвель был просто раздражен принятием «Шести статей», отсюда и выражение симпатии тому, кто хотя бы теоретически попытался возразить возведению их в статус закона. Потому что в террор этот закон не перерос только благодаря влиянию Кромвеля. 
Нет, он не сочувствовал женатым духовникам. Через два года он заметил французскому послу Марильяку, что если что-то вызывало у него большей протест, чем папская супрематия, так это именно духовенство, состоящее в браке и имеющее наследников, которым будут передаваться значительные средства и положение в обществе. С его точки зрения, какой-то баланс силы в отношениях между королем и его лордами еще можно было создать, но вмешательство наследственного, а не назначаемого духовенства, могло ввергнуть королевство в хаос. 
Причиной того, что Кромвель не участвовал в парламентских дебатах, была его уверенность в том, что дебаты бессмысленны, а бессмысленными делами он заниматься не любил. 
Он достаточно знал своего заклятого приятеля Норфолка, всегда держащего нос по ветру, чтобы понять, что король решил. Причем, как почти всегда, последствия его решения интересовали Гарри слабо. Вот результаты – да, но не детали. Что бы ни думал Кромвель о еретиках, женатых попах и прочем, террора он допускать был не расположен.
На тот момент в королевстве около трех сотен священников состояли в браке. Большинство, как Кранмер, просто услали жен с глаз подальше. Хочется верить, что хотя бы обеспечив как-то жизнь женщин, вдруг рухнувших из состояния респектабельного брака в положение непонятно кого. Некоторые сбежали вместе с женами в лютеранские государства Германии, потеряв все, кроме жизни.
Кромвель, как обычно без лишних эмоций и паблисити, организовывал побеги тем, о чьих арестах было вынесено решение. Скорее всего, не делая из этого секрета, и вполне возможно, что с ведома короля, который, по представлению Кромвеля, объявил генеральную амнистию пяти сотням арестованных. В любом случае, несмотря на массовые аресты, величайший шум и жуткие угрозы, по Шести статьям были казнены всего шестеро.
Для сравнения, дам пример того, как действовал в тех же обстоятельствах Кранмер, который, как раз, протестантом и реформистом был, в отличие от Кромвеля. 
Кранмер, разумеется, писал трактат для короля. Он просил Гарри отменить «Шесть статей», приводя бесчисленные цитаты и аргументы. Потом вручил свое послание секретарю, и секретарь отправился в Ламбет – на лодке, по реке. В лодке были и другие пассажиры, которые отправлялись в Саутварк поглазеть на медвежий бой. 
Когда они причалили, один из медведей сорвался с цепи, и кинулся к реке, преследуемый собаками. В результате паники лодка, на которой был секретарь, опрокинулась. Не факт, что этот Ральф Морис умел плавать. Во всяком случае, когда его вытащили на берег, бумаг Кранмера при нем не оказалось. Долг он, правда, не забыл, и потребовал, чтобы хозяин медведя выловил для него бумаги, которые тот, выудив из реки, внезапно передал в руки священника, стоявшего рядом.
Возможно, он опознал секретаря Кранмера, возможно, ему просто показалось подозрительным беспокойство почти утопленника о каких-то бумагах. Священник, пробежав глазами текст, сообщил окружающим, что это – страшная ересь, направленная против «Шести статей», и тот, у кого она была найдена, должен быть арестован. 
Секретарь заверещал, что текст не его, а его работодателя, архиепископа Кранмера, и вообще он требует, чтобы с вопросом разбирался Кромвель. Надо признать, что ужас его имел основание, потому что за такую ересь ему грозила смертная казнь. 
Ну, по пути в Вестминстер Кромвель увидел, что хозяин медведя, у которого по-прежнему находились спасенные из реки бумаги, переговаривается с одним из врагов Кранмера, явно с намерением бумаги ему продать. Кромвель выхватил опасный документ из рук барыги, рявкнул, что тот вмешивается в дела Тайного совета, и пригрозил всяческими напастями. Тем не менее, весь Лондон узнал о случившемся, и, разумеется, о случившемся быстро узнал король. И узнал в свете, для Кромвеля невыгодном. Одни неприятности окружающим от этого Кранмера. 
И все это время параллельно Кромвель занимался вопросом женитьбы короля, чья международная репутация с каждым месяцем становилась все более жуткой.
Трудно сказать, какой бес попутал Кромвеля пуститься в лирические восхваления прелестей Анны Клевской, которую он в жизни не видел. Вряд ли сэр Томас даже задумывался над тем, какого типа женщины королю нравились. Впрочем, невест для Гарри вне его королевства оказалось не густо, так что и задумываться было не о чем.
Но после того, как король подхватился внезапно нагрянуть к неторопливо движущейся невесте и получил от увиденного эмоциональный шок, Кромвелю досталось крепко, причем досталось даже в плане физическом, что довольно унизительно для человека его статуса и его возраста. Большой Гарри, внезапно понявший в полной мере, в какой ловушке он оказался, своего главного советчика просто поколотил. Учитывая размеры короля и убойную силу его рук, можно с уверенностью сказать, что полностью контроля его величество все-таки не потерял, иначе сэра Томаса из кабинета Гарри вынесли бы в ближайшую часовенку – отпевать. 
Впрочем, в тот момент ничего нельзя было исправить. Свадьба уже была назначена на 6 января 1540 года, уже готовились торжества, уже всё было расписано тем же Кромвелем – вплоть до того, как должны быть одеты придворные. Король на глазах своих подданных вел себя прилично, полностью соблюдая протокол и выжимая из себя любезность. Почувствовала ли Анна, что ее грядущий супруг видеть ее не может? Возможно, нет. Пусть она выросла в условиях культурного двора и дурочкой, разумеется, не была, братца будущая королева Англии боялась больше, чем короля Англии, и это уже говорит о многом. Скорее всего, девушка не была избалована приветливостью обращения. Но и она повела себя на людях так, как подобает вышколенной принцессе, так что официальная часть встречи короля со своей невестой прошла идеально.
Оставшись со своими, Гарри снова начал бесноваться. Кромвель, не потерявший ни грамма самоуверенности, утихомирил короля рапортом, что император Карл был более чем тепло принят королем Франциском на пути в Гент. Так что лучше показать этим интриганам, что Англия вовсе не изолирована политически, и брак с принцессой Клевской был именно политической декларацией. Плюс, Англия нуждалась в «запасном» наследнике престола. 
Король все это знал, конечно. И даже поблагодарил Кромвеля за заботу о государстве. Но не стоит забывать, что в тот период Гарри уже имел, благодаря тому же Кромвелю, настолько большую свободу решать самостоятельно вопросы о судьбе нации, что ему казалось совершенно невыносимой невозможность решить вопрос, который касался лично его наиболее интимно. Вопрос о том, кто будет делить с ним постель. «Бедняк счастливее принца, - стонал он. – потому что принцу приходится брать то, что ему приносят другие, а бедняк выбирает сам». «Неужели я должен сам надевать на себя это ярмо?!» - спрашивал он Кромвеля. Ярмо, конечно, пришлось надеть, и это неприятнейшим образом стало ассоциироваться у короля с Кромвелем. 
Ничего хорошего из этого, конечно, не вышло. На следующее после свадьбы утро именно Кромвелю пришлось выслушивать злые комментарии короля самого интимного свойства. Ни о каком «запасном» принце речь идти не могла. Король был, все-таки, не племенным жеребцом, а обычным человеком с обычными человеческими чувствами, и именно с этой своей женой никаких интимных отношений он иметь не мог – она ему категорически не нравилась. Но кулисы нормальной брачной жизни, все-таки, поддерживались. Более того, он не мог не наградить Кромвеля за организацию королевского брака. И 17 апреля 1540 года сэр Томас стал графом Эссексом и Лордом Гофмейстером. Теперь его полный титул звучал как «граф Эссекс, вице-регент и Великий Гофмейстер Англии, хранитель Малой Печати, канцлер Казначейства и Судья королевских лесов». 
К тому моменту Кромвель уже точно знал, что его падение неизбежно. Слишком много власти сконцентрировалось в его руках, слишком много ответственности эта власть принесла, слишком много могущественных врагов сотворила. Еще в 1538 году, увидев, как лихо его величество уничтожил тех, с кем был связан родством и многолетней, еще со времен юности, дружбой, Кромвель собрал всех, кто относился к его хозяйству, за кого он нес личную ответственность. Напомнив им о том, на какой «скользкой поверхности» их благодетель находится, Кромвель призвал всех к осторожности и внимательности – ведь любой поступок любого члена его «фамилии» мог быть обращен против него. 
Он отослал домой всех несовершеннолетних, которые служили при его дворе, всех мальчиков-певчих, дав каждому по 20 фунтов в качестве старта самостоятельной жизни. Он потихоньку распределил некоторое количество денег и земель между служащими и родичами, потому что знал, что в случае его падения всё его состояние будет конфисковано в пользу короны. 
Теперь, находясь в зените славы и получая ежедневно сотни писем, выражающих полнейшую преданность самых разных людей, он не сомневался, что час его падения совсем близок. Титул графа Эссекса всегда принадлежал аристократам, и титул Лорда Гофмейстера с 1526 году принадлежал де Верам. Реакция знати на то, что оба титула в один день были даны «выскочке» была предсказуемой. И недооценивать ярость английских лордов Кромвель был не склонен. 
Не говоря уже о том, что его бывший заклятый друг Норфолк теперь решительно и открыто перешел в лагерь Гардинера, в лагерь противников религиозной реформы. Для человека, знающего, что Норфолки всегда выступают на стороне короля, ситуация была яснее ясного. Политика снова сделала поворот, и Кромвелю никогда не простят разгона и разрушения монастырей, потому что именно его имя с этим ассоциировалось. Ну и что, если он только выполнял приказы короля. Король был неподсуден для своих подданных, а козел отпущения был нужен. 
В марте 1540 года Гардинер устроил для короля в своем дворце роскошный обед. То ли случайно, то ли не очень, король вдруг обратил внимание на одну молодую девицу как раз в своем вкусе: каштановые волосы, умеренная пухлость, непомерная, хихикающая живость, и элегантный наряд во французском стиле. 
Веселая красотка оказалась очередной племянницей герцога Норфолка, который и сам знал толк в женщинах, и понимал, какой тип женщин привлекает короля. Собственно, сама встреча могла быть и случайностью. Катрин Говард включили в штат двора Анны Клевской, и если участь, что король избегал встреч с нежеланной женой, он вполне мог раньше Катрин и не видеть. С другой стороны, для опытного царедворца устроить танцы так, чтобы именно эта барышня оказалась в центре всего, было делом элементарным.
Вряд ли кто планировал что-то серьезное. Юная Катрин в свои 18 была, что называется, «цветущей розой без шипов», по мере сил старающейся зацепить себе при дворе мужа или покровителя, который обеспечит ей приятный и необременительный брак. Скорее всего, Норфолк с Гардинером просто хотели сделать королю приятное, поддержать его самоуважение в интимной сфере, которое в данный момент, с отвратительной ему женщиной, было на нуле если не ниже. Расчет был прост до неприличия: плохой Кромвель против хороших Гардинера и Нарфолка. Кто же знал, что король дозрел до чувства, выходящего за грани флирта. Кто же знал, что он потащит Катрин со всем ее прошлым под венец, и положит этим начало многим трагедиям. 
А ведь следовало бы догадаться. Его величество в своем четвертом браке был отчаянно несчастен, причем приключилось с ним это в довольно уязвимый для мрачности момент. Ему было за 40, полученные на турнирах увечья стали давать о себе знать, особенно потому, что короля разносило, как на дрожжах. Будущее казалось ему беспросветным, и вот в этой-то беспросветности зазвучал смех Катрин Говард. К тому же, она была действительно доброй девицей, наверняка старающейся доставить своему суверену радость всеми доступными ей способами – благо, неопытной малышкой она не была, и с капризными мужчинами имела дело и раньше. И король был ей благодарен. Никого и никогда он так не осыпал подарками, как Катрин и (разумеется) ее родню.
К Пасхе 1540 года Кромвель получил от короля четкое задание: он на него ярмо навесил, ему это ярмо и снимать. «Но как?», - беспомощно разводил сэр Томас руками, панически соображая, что сейчас дела его по-настоящему плохи. Король со своей новой подружкой встречались во дворце Гардинера, и этот враг Кромвеля видел короля ежедневно, в почти домашней обстановке. Впрочем, к всеобщему счастью, Анна Клевская оказалась дамой разумной, и склонной к компромиссу. 
Но Гардинер был слишком опытным интриганом для того, чтобы поставить все на одну карту.
Открытая ссора между Кромвелем и Гардинером началась с проповеди Роберта Барнса, бывшего монаха-августинца, а ныне пылкого реформатора. 29 февраля 1540 года Барнс, который был другом Кромвеля, произнес очень персональную речь, утверждающую, по сути, что Гардинер был человеком Рима в Англии. Гардинер потребовал извинения, и недаром: он был католиком до мозга костей, но не менее пылко поддерживал свободу английской церкви от Святейшего Престола. Барнс ответил ему поднятием пальца – этот жест был уже известен, очевидно. Или Барнс пытался дать понять оппоненту, что извинится только перед Господом.
Гардинер пожаловался королю, и король вызвал Барнса в Хемптон Корт, где объяснил ретивому ревнителю реформации и парочке его единомышленников, что они сильно не правы, и что искупить свою вину они могут публичным покаянием – на этот раз, но второго шанса не будет. Проповедники покаялись, но Гардинер распорядился их арестовать и доставить в Тауэр в любом случае. Те всполошились, решив, что теперь их точно ждет казнь, так что нет смысла и каяться – и отменили свое раскаяние. Гардинер неплохо доказал этим королю, что покаянным речам реформистов нельзя верить. По-моему, мог бы и не тратить порох, Большой Гарри и без него никому не верил, слишком хорошо зная безграничную гибкость человеческой совести. Просто ему было бы достаточно, чтобы каждый ретивец держал свое рвение при себе. 
Естественно, Кромвель принял обиду, нанесенную его знакомому, очень лично. Теперь он и Гардинер даже не пытались делать вид, что могут быть вежливы друг к другу. И уже 10 впреля 1540 года французский посол Марильяк предупреждает своего работодателя, что очень скоро в правительстве Англии пройдут большие изменения: «король начнет назначать министров, выдвигая тех, кого отвергал раньше, и отставляя тех, кого он возвысил». И даже называет имя возможного преемника Кромвеля: Катберт Танстелл, епископ Дарема. Марильяк считал, что даже если, каким-то чудом, Кромвель сохранит королевский фавор и свое влияние, титул Генерального Викария все равно отойдет к Танстеллу.
Такое впечатление, что придворные имели какое-то сверхъестественное чутье на грядущие перемены. Или просто судьба распределяет плюхи и плюшки на определенные периоды времени: или закидывает плюшками, или сбивает с ног плюхами. Именно в тот момент лорд Лайл из Кале пишет раздраженное письмо герцогу Норфолку по поводу того, что многие, не согласные с «Шестью статьями», осели в Кале, на что Кромвель и Кранмер благополучно закрывали глаза, не делая решительно ничего для искоренения ереси в отдельно взятой городе-крепости. И что он, лорд-депутат, может сделать, если у него нет поддержки из Лондона? 
Лорд Лайл отдельно предупредил Норфолка, чтобы тот держал содержание письма при себе, потому что Кромвеля он боялся. 
Но Норфолк раззвонил о положении дел в Кале по всему Лондону, и Кромвелю пришлось отправить туда в апреле комиссию из шести человек под командой Роберта Ратклиффа, графа Сассекса. Разумеется, комиссия много чего нашла – ведь Кале жил своей жизнью, в которой до Лондона было далеко, а до короля высоко. Оказалось, что недостаточно далеко и высоко. Более того, там, где комиссия ограничилась бы мягкими мерами типа отстранения от должности, его величество был настроен карать.
Некий Томас Брук, один из двух депутатов парламента от Кале, не участвовал ни в каких религиозных церемониях, ссылаясь на слабое здоровье. Король тут же мстительно припомнил, что это – тот самый депутат, который особо упорствовал против принятия «Шести Статей», и распорядился казнить Брука по обвинению или в государственной измене или в ереси – на выбор комиссии. 
Сэр Джордж Кэрью провинился в том, что ел мясо в пост. Казалось бы, достаточно покаяния. Но нет, король припомнил участие клана Кэрью в событиях 1538 года, и распорядился доставить сэра Джорджа в Лондон под усиленной охраной, и подобрать как можно больше жестких обвинений, которые можно будет предъявить на суде. Судя по всему, обвинений не нашлось, и сэр Джордж дослужился до адмирала – только за тем, чтобы утонуть вместе с кораблем Мэри Роуз буквально на глазах короля. От судьбы не уйдешь...
Потом комиссия наткнулась на деятельность капеллана самого лорда Лайла. Грегори Ботолф был настолько темной лошадкой, что лорду не стоило бы иметь дело с этим авантюристом вообще. Тот очень активно общался с Реджинальдом Полем, обещая ему, не больше и не меньше, как вообще сдать Кале. Или, во всяком случае, так он утверждал в определенных кругах. 
Вообще, Ботолф был классическим примером классического мошенника. Когда его монастырь расформировали, он смылся, прихватив монастырского добра на неплохую сумму. Прожившись и съездив в Рим, чтобы развеяться, он устроился в Кале, планируя захватить город, набрав 500 человек. Вроде, на это было у него благословение самого папы, которого он видел в Риме. Может, и было. Рим не упускал ни одной возможности нагадить Англии. А, может, встреча с папой была плодом воображения Ботолфа, и никогда он Кале не намеревался захватывать, а просто пытался собрать средства, чтобы их прикарманить. Уговаривать он умел, не зря его кличка была Sweetlips.
Кстати, этот хитрюга, покончив с монастырской жизнью, просто взял в качестве фамилии имя малоизвестного святого аббата, покровителя путешественников. И кто скажет, что его покровитель ему не помог. 
Поскольку титул виконта Лайла в 1540 году носил Артур Плантагенет, незаконный сын покойного короля Эдуарда IV, нынешний король отреагировал очень остро. Виконт был вызван в Лондон, где его немедленно заключили в Тауэр. Естественно, для всех было вполне очевидно, что ни в каких заговорах Артур Плантагенет участия не принимал, но бедняга так и стался узником до конца своей жизни. Говорят, в 1542 году ему принесли известие о том, что король его помиловал, и виконт умер на месте от сердечного приступа, но кто его знает, был ли этот приступ естественным. Сколько раз за эти два года он проклял тот момент, когда решил излить в письме свое раздражение против Кромвеля Норфолку? 
Таким образом, Кромвелю не оставалось ничего другого, кроме как попытаться встать во главе движения за универсализацию религиозных практик в Англии. На очередном заседании парламента Кромвель невольно высказал, что стояло за его нейтральностью в этом вопросе: он считал ситуацию разделения христианской религии на «папистов» и «еретиков» совершенно ненормальной. 
Кстати, в этом отношении он имел единомышленника в лице короля, просто у его величества Большого Гарри были свои методы демонстрации точки зрения. Если хорошенько проследить деятельность Кромвеля, то не может не броситься в глаза главное отличие Лорда Малой Печати от его царственного патрона: сэр Томас не любил крови. Разумеется, делая политику он играл жизнями людей, но в нем совершенно не было свирепости.
Очевидно, и сам Кромвель это знал. В очередной раз он пытался вдолбить в головы парламентариев, что для всех будет лучше, если люди начнут действовать так, как им прямо и недвусмысленно приказал их король. Но короля начало раздражать, что его Генеральный Викарий не проявляет рвения вешать женатых священников и жечь еретиков.
Совпало так, что в 1539 году королевский двор в очередной раз раскидал больше денег, чем собрал. Напоминаю, что в Гарри соединились черты скупца и кутилы – он был жаден до денег, как папаша, но при этом любил жить на широкую ногу, как его матушка. Характерным примером можно назвать идею о том, что было бы здорово нанять 50 телохранителей-гвардейцев для короля. Нет, ничто его величеству не грозило, конечно, но гвардия с алебардами – это так красиво. В конце концов, у Франциска таких было аж 200! Набирались эти молодые люди из рядов низшей аристократии и высших эшелонов джентри. В результате баланс королевского хозяйства ушел в минус на 7 000 фунтов. Идея, кстати, принадлежала Кромвелю, желавшему приободрить короля накануне въезда Анны Клевской в Лондон. 
Логично, что тот же Кромвель должен был решать, откуда раздобыть денег на покрытие дефицита и на грядущие экстра-расходы. И он решил разогнать английский орден Госпитальеров с полной конфискацией имущества ордена в пользу короны. Предсказуемо, этот проект был встречен палатой общин в штыки: Госпитальеров уважали за их работу и религиозное рвение, и репутация ордена никогда не была в Англии запятнана скандалами или даже намеками на скандал. Госпитальеры были именно теми, кем им предписывал быть устав: свободными от коррупции и корысти. Бедой ордена стало то, что уважение, которое к ним питали, выражалось в подарках и дотациях, которых собралось за столетия немало. Более того, поскольку эти богатства не растрачивались на веселую жизнь братьев и их начальства, средства накапливались себе и накапливались.
Кромвель решил пойти с карты супрематии, и технически он был прав: сам устав ордена предполагал связь со Святейшим Престолом. Ему, в конце концов, удалось протолкнуть решение через парламент, используя весь спектр нелегального влияния на парламентариев (проще говоря, шантаж), и в начале мая орден был разогнан и его средства экспроприированы. Это убило Великого Приора ордена, сэра Уильяма Вестона, но не особо пополнило королевскую кассу. 
После турнира на Майский День 1540 года его величество раздал всем участникам по 100 марок (по 67 фунтов по курсу того времени) и по дому в вечное пользование. Не говоря уже о том, что сам турнир и грандиозный пир в Дарем Хауз стоили немало. 
Таким образом, действия сэра Томаса не привели к желаемым результатам, но сделали его врагами очень многих из тех, кто до сих пор относился к нему с симпатией или хотя бы нейтрально. Но еще большее обострение отношений с лордами было для Кромвеля впереди. Он задумал налоговую реформу.
До 3 мая 1540 года всякие «десятины» и «пятнадцатины» в Англии собирали в королевскую казну под определенные проекты, как выразились бы в наше время. На войны с шотландцами, на войны во Франции, на флот, на укрепление оборонных сооружений и т.д. Кромвель предложил сделать эти налоги регулярными. Как? Разумеется, играя на беспроигрышном по определению: на защиту Слова Божьего, а значит – и страны. И кто бы после такой постановки вопроса посмел против новых налогов возразить.
Надо сказать, что деньги его величеству были действительно нужны, и не на забавы. Только что были реформированы три совета, Уэльский, Северный и Западный, подавлены бунты в Линкольншире и на севере. Были проведены учения в связи с ожидавшимся в предыдущем году вторжением, укреплены гарнизон и оборонные сооружения в английских владениях во Франции. На границе с Шотландией построили две новые крепости. Были, наконец, построены и экипированы артиллерийские форты от Кента до Корнуолла. И, наконец, нужно было ремонтировать Вестминстер в духе изменений, происшедших в церкви – главное аббатство королевства продолжало быть слишком папистским по антуражу.
Сказать, чтобы палаты парламентов были в восторге от новых налогов – так нет. Первый их них можно назвать подоходным, и был он утвержден на ближайшие 4 года, все эти десятые и пятнадцатые части. Второй можно, наверное, назвать налогом на недвижимость, потому что он составлял пять пенсов на каждый фунт того, во что оценивалась недвижимость. Для иностранцев, проживающих в Англии, этот налог был двойным, они платили по 10 пенсов. 
В итоге, Кромвель получил новых недоброжелателей, а король даже ухом не повел в сторону верного министра, ведь Кромвель делал именно то, для чего его и наняли – обеспечивал достаточность королевских средств, так что чего особенного-то? 
Более того, через несколько дней Большой Гарри обеспечил Кромвелю новую работенку, целью которой было бы «обеспечение достоинства нашей особы». С многозначительным напутствием «не потерпеть поражения, ибо мы верим в вас».
Речь шла, разумеется, о все том же несчастном браке короля. Кромвель его замутил, Кромвелю предстояло и выпутываться. 
Тем более, что договор с братом Анны Клевской включал параграф, по которому Англия должна была выступить на защиту герцогства против императора. Вот не нужно, не нужно было Кромвелю впутывать в дела Великой Тройки (Генри, Франциска и Карла) еще и какого-то там герцога Клевского. Ведь было ясно, как Божий день, что никогда Гарри воевать за интересы герцога не будет. А сейчас как раз император потребовал от герцога уступить одну из провинций, Гельдерленд (в нынешней Голландии), императору – или приготовиться к последствиям в виде войны. Кромвель написал английскому послу при императоре, чтобы тот успокоил Карла V, но выпутаться из легитимного договора, не запятнав себя, можно было только изменив условия, на которых договор заключался.
Внезапно бедняжка Анна Клевская стала не только камнем на шее в личной жизни Гарри, но и камнем преткновения в отношениях двух великих держав.
Одной рукой разгребая кризис королевского брака, другой рукой Кромвель пытался проредить своих тайных, явных и предполагаемых врагов. Он не мог не знать, конечно, о слухах, что его собираются сместить с поста Генерального Викария, и решил ослабить партию Гардинера настолько, насколько это было в его силах. Например, арестовав доктора Ричарда Семпсона, епископа Чичестерского, декана королевской часовни и друга Гардинера. Был схвачен и другой капеллан короля, доктор Николас Eилсон. Оба – по почти смехотворному в данных обстоятельствах обвинению: отрицание верховной власти короля в делах церкви. 
Здесь Кромвель использовал предлогом прецедент с капелланом лорда Лайла, что-де враги Слова Божьего могут заползти и на самую высоту. Но капелланы короля, помимо того, что они были придворными и политиками, были еще в числе почти друзей его величества, так что на этот раз Кромвель протянул свою руку слишком далеко, дальше, чем король был готов ему позволить.
8 июня 1540 года король приватно приказал Лорду Канцлеру Одли провести через парламент билль о том, что Кромвель исказил инструкции его величества относительно религиозного устройства в королевстве.
Арест Томаса Кромвеля 10 июня 1540 года был очень похож на арест кардинала Eолси. С той разницей, что кардинал закрывал глаза на очевидное, а Кромвель давно уже знал, чем закончится его карьера. И все-таки. Никто не может вести себя рационально и грациозно в такие минуты, если только не имеет козыря в рукаве. У Кромвеля такого козыря не было.
Это случилось в обеденном зале Вестминстерского дворца. Кромвель направился к столу Совета, как вдруг Норфолк сипло каркнул ему: «Не садись сюда, Кромвель! Изменники не сидят вместе с джентльменами!» Прежде, чем сэр Томас успел как-то отреагировать, в зал вошел сэр Энтони Вингфилд с шестью стражами позади него, и объявил Кромвелю, что пришел его арестовать.
- По обвинению в чем? – достаточно спокойно спросил Кромвель.
- Об этом вы узнаете в другом месте, - уклончиво ответил Вингфилд.
Разумеется, Кромвель потребовал, чтобы его отвели к королю, и, разумеется, ему отказали. И тут сэр Томас разозлился. Сорвав с головы шляпу, он кинул ее на пол, резко повернулся к Норфолку, и проревел: «И это благодарность за все то, что я для вас сделал?!» И, повернувшись к остальным: «Спросите свою совесть, изменник ли я?!»
Кто-то прокричал «да!!!», кто-то прокричал «изменник!», остальные просто стали ритмично стучать кулаками об столешницы, и над всем этим шумом чей-то ясный голос заявил: «Да будь ты судим по тем кровавым законам, которые ты установил! Они любое невинное слово сделали изменой!»
Эта реакция странно успокоила Кромвеля. Он заговорил тихо, и это заставило замолчать всех: «Я никогда не хотел никому ничего плохого, и если вы относитесь ко мне так, я не хочу и не буду искать помилования. Я только хотел бы, чтобы король не заставил меня страдать долго». Разумеется, несмотря на драматичность ситуации, никто их присутствующих не почувствовал к Кромвелю ни симпатии, ни хотя бы сочувствия. К тому моменту вряд ли в королевстве можно было найти человека, которого ненавидели так глубоко и страстно – и не только среди аристократии.

Собственно, атмосфера была настолько накаленной, что Вингфилд стал опасаться, что еще минута – и запрет короля на любое проявление насилия в стенах дворца будет забыто, и Кромвеля просто растерзают на месте. Он приказал стражам окружить пленника и увести, но тут снова заговорил Норфолк.
- Стоп, капитан! Изменники не должны носить цепь Ордена Подвязки! – и с этими словами сорвал знак ордена с Кромвеля. 
Капитану все-таки удалось увести сэра Томаса из зала живым и относительно невредимым, но это не было легкой задачей, потому что вслед за Норфолком в опального царедворца попытались вцепиться еще многие. Саутгемптон, бывший друг и единомышленник, в том числе. Ирония заключалась в том, что за стенами дворца Кромвеля ожидала его гвардия, около трех сотен человек. Но они не сделали ничего без приказа своего хозяина, и, в конце концов, им просто приказали разойтись, объявив, что отныне резиденцией Лорда Малой Печати будет Тауэр.
Палата лордов, которая продолжала свое заседание, услышала новости от ликующего Норфолка. Это было шоком, это было напоминанием о том, на какой скользкой поверхности находятся те, кто снизу кажется триумфатором – и это было предупреждением. Лордом Малой Печати был немедленно назначен Саутгемптон, сиречь Томас Ризли.
Уже через час после ареста Кромвеля французский посол Марильяк получил письмо от короля, в котором тот объяснил немилость к своему министру так, что Кромвель слишком приблизился к немецким лютеранам, «которые проповедуют чрезвычайно ошибочные мнения». И заверил, что он от всей души желает, чтобы отныне религия не стояла на пути политики. Вот, собственно, и все, что объединяет падение Кромвеля с неудачным браком короля – слово «немецкие». Дело было не в браке, дело было в политике. Разумеется. И дело было в том, что Гарри очень лично воспринял попытки Кромвеля получить контроль над ближайшим окружением короля. А именно такой попыткой был арест обоих королевских капелланов.
Казалось бы, Кромвель должен был помнить, что Уолси в свое время поплатился именно за тот же грех, постоянно манипулируя, кто мог быть рядом с королем, а кто – нет. Разница в том, что Уолси действительно пытался получить влияние на короля, формируя королевское окружение на свой вкус и в своих целях. Кромвель просто пытался унифицировать внутреннюю политику, убирая из нее фигуры, которые, как он правильно полагал, стояли в центре идеологических завихрений. 
Но больше всего короля разъярили даже не действия Кромвеля (их мог логически понять), но то, что он, король, оказался в ситуации, в которой не мог сказать своему министру «отвянь и не замай!». Ведь обвинения-то были в религиозной ереси, а начальствовал над этими вопросами Кромвель, не король. А Кромвелю в такой критический момент напрочь отказало чувство такта.
Разумеется, Марильяк в своем отчете Франциску не выразил ни малейшей симпатии к павшему, и не удержался от ехидного замечания о том, что Кранмер, оставшийся сейчас главным рупором «ереси» в королевстве, сидит тихо, как мышь под метлой.
Не сидел, кстати. Но Кранмер был Кранмером. Он не кинулся к королю защищать своего соратника, он схватился за перо. И, как это обычно с ним случалось, он не мог выразить свое отношение к происшедшему однозначно. Он никогда этого не мог. Или не смел? Нет, скорее действительно не был способен определиться. Или даже считал, что его обязанностью было не определяться, а оставаться над или в стороне от ситуации. Или искренне считал, что король никогда не может быть не прав.
Во всяком случае, по поводу Кромвеля Кранмер выразился достаточно определенно, напоминая королю о том, что тот сам наделил сэра Томаса его полномочиями (Кранмер, очевидно, понял сразу, на какой мозоль королю наступил Кромвель), и что Кромвель всегда служил королю верно, мудро, энергично и умело. «Если бы благородные принцы король Джон, Генрих II и Ричард II имели таких советников рядом, я полагаю, что они никогда не были бы так предательски отвергнуты, как это с ними случилось», - писал архиепископ. Но «Если он изменник, я горько сожалею о том, что любил его и доверял ему, и я рад, что его измена стала известной вовремя». Воистину, с такими друзьями, как архиепископ Кранмер, враги были как-то без надобности. 
Впрочем, Гарри вряд ли долго раздумывал над тем, что именно пытается выразить Кранмер. Он был занят более насущными вещами. Через два часа после ареста Кромвеля, в его доме на Остин Фрайарс уже хозяйничал казначей короля, под защитой эскорта из пятидесяти лучников. Это была разумная мера, потому что вокруг собралась огромная толпа, с жадность глазевшая на то, как их дома выносятся после быстрой инвентаризации драгоценная посуда, прочая ценная движимость, и та часть добычи после разгона монастырей, которую Кромвель оставил у себя – кресты, чаши, украшения. Общая стоимость движимости, включая хранящиеся в доме наличные, превышала 6 миллионов фунтов стерлингов по курсу 2006 года. Движимости, подчеркиваю.
От щедрот его величества за счет Кромвеля, кое-что перепало и Анна Клевской – мебель, в том числе. Была заботливо прибрана даже орденская мантия опального министра. Она оказалась в хранилище Хемптон Корт. Менее ценные вещи были розданы тем, кто жил и кормился за счет Кромвеля. 
В тот вечер Лондон праздновал. Народ пировал, жег огни, и немалую часть ликующей толпы составляли те, кого Кромвель лишил разгоном монастырей и смысла жизни, и ее устроенности. Хронист того времени Эдвард Холл предполагает, что кто-то наверняка молился за спасение души сэра Томаса, но это, скорее всего, просто писательская красивость. 
На самом деле, в тот момент людей больше занимали потрясающие подтверждения предательской деятельности самого могущественного человека королевства: в ходе описи были найдены переписки с «германскими лютеранами» с таким содержанием, что король, ознакомившись с ними, впал в ярость и запретил даже упоминать имя Кромвеля в своем присутствии. 
Поскольку у Кромвеля никогда не было, на самом деле, никаких намерений предавать своего государя, можно не сомневаться, что «найденные» бумаги были подложными. Что само по себе говорит о том, что ход против Кромвеля был задуман достаточно давно, и исход дела был предрешен раньше, чем оно даже началось. Тем не менее, сэр Томас вовсе не был намерен сдаться без борьбы, и слухи, циркулировавшие в Лондоне, подтверждают, что даже у Норфолка были опасения, что Кромвель как-то вывернется из ловушки.
Что касается заклятых друзей его величества, то импульсивный Франциск, получив известие и падении Кромвеля, почти вопил от радости, размахивая рапортом своего посла, а более сдержанный император Карл опустился на колени, и принес благодарственную молитву. Оба поспешили поздравить своего «царственного брата» с мудрым решением. Вот тут-то его величеству и задуматься бы, насколько мудрым было решение, вызвавшее ликование тех, кто не мог желать доброго Англии. Но его величество Большой Гарри никогда не грешил склонностью к долгим раздумьям по поводу правильности своих действий.

Верил ли он в измену Кромвеля? Нет, конечно. К 1540 году его величество был уже опытным и искушенным во всякого рода заговорщической возне, чтобы не видеть насквозь обвинения Норфолка и Гардинера. 
Мог ли он поверить словам сэра Джона Вэллопа, что Кромвель намеревался сделать себя королем, женившись на принцессе Мэри? Нет, конечно. Но на тот момент, проводя практически каждый вечер во дворце Гардинера, он позволил убедить себя, что пора сбросить балласт паршивой репутации, накопившейся за последние годы, и что сделать это эффективно и быстро можно только одним способом: громко наказав исполнителя своих жестких приказов. 
Не сказать, чтобы Гардинер и Норфолк не имели для такого совета оснований. Ликование Лондона по поводу ареста Кромвеля тому доказательство. И одно уже это говорило за то, что король не стал бы миловать опального министра. Так что Кромвель мог бы и не писать своего письма королю. Наверное, он даже знал, что это бессмысленно. Просто так уж устроен человек, что он не может получить душевного покоя, не высказав все, что накипело на душе. 
Обвинительное заключение по делу Кромвеля было предсказуемо. Ему припомнили всё – и низкое происхождение, и посягательство на персон высокого ранга, и подарки, которые он получал, и деньги, которые он на своей деятельности делал для себя. Не было забыто и «распространение ереси», конечно, и заступничество за Барнса, и высокомерие. Билль был проведен через парламент, и представлен королю. С предложением наказать изменника смертью, а всё его состояние передать в казну. Почему-то не всё состояние, а только полученное с 31 марта 1539 года.
Кромвель отреагировал на обвинительное заключение предсказуемо: «мой милостивый суверен, когда я услышал об этом, я сказал (и повторяю теперь), что я – ваш подданный, и рожден для того, чтобы подчиняться законам и знать, что суд состоит из честных и непредвзятых свидетелей… Закон – это закон».
Он совершенно точно знал, что помилования не будет, и забота короля о том, чтобы заключение его опального министра было достаточно комфортабельным (он оплатил дополнительный комфорт для Кромвеля из своего кармана), его не ввела в заблуждение. Для Генри это был совершенно типичный выверт. Таким же типичным вывертом для него была твердая уверенность в том, что даже приговоренный к смерти министр будет продолжать ему служить из Тауэра. И он в этом даже не ошибся. 
Дело с Анной Клевской нужно было довести до конца. Как по заказу, в Лондоне снова обнаружилась чума, и королеву услали в Ричмонд «для свежего воздуха, здоровья и удовольствия». Король даже пообещал сам туда приехать через пару дней, что никого, знающего фобию Гарри относительно болезней, не обмануло. Это была ссылка, предпоследний шаг к разводу. 
Тем не менее, король не сбежал в сельскую местность, как он всегда поступал, когда в Лондоне начиналась какая-либо эпидемия. Он взял дело о разводе в собственные руки, зная, что лучше чем он сам, с этой задачей не справится никто. В конце концов, во время развода с первой женой он приобрел буквально энциклопедические знания по вопросу, а увязка постулатов в стройную, логичную систему всегда была его сильной стороной.
Гарри послал Одли, Норфолка и Джона Рассела в Тауэр к Кромвелю с листом, в котором кропотливо были перечислены все вопросы, на которые тот должен был дать ответы. Чтобы министр себя не утруждал и не отвлекался от дум о вечном и спасении души, на вопросы были уже написаны и ответы. Заключала вопросник милая приписка короля, что «несомненно, Кромвель помнит, как часто король говорил о том, что чувствует к ней (Анне) инстинктивную неприязнь». 
Что ж, 30 июня Кромвель засучил рукава и принялся писать, предварительно скопировав все вопросы и ответы себе в шпаргалку. Он написал о том, как Гарри помчался встречать невесту в Рочестер, о том, как был разочарован, о том, что никогда не хотел этого брака после того, как увидел Анну. Он написал, как пытался использовать предыдущее обручение Анны с герцогом Лотарингским для того, чтобы помешать браку короля свершиться, но что клевская партия единодушно присягнула, что помолвка была расторгнута со всеми необходимыми формальностями. Кромвель описал реакцию короля после первой брачной ночи, не забыв упомянуть о важном факте: физическая близость свежеиспеченных супругов оказалась невозможной, и что последующие вместе проведенные ночи ничего не изменили. 
Кромвель описывал, как к Великому Посту 1540 года Анна начала нервничать и злиться по поводу того, что так и не была близка с королем ни разу, а король жаловался в открытую, что у него «никогда больше не будет детей для утешения подданных», и клялся, что не считает Анну Клевскую своей законной женой. 
Зачем королю была нужна такая откровенность? Не было упущено ни единой мелочи, ни единого слова – разумеется. Дело, очевидно, было в том, что король не должен был выглядеть жестоким самодуром. Все знали, что он отделается от Анны любой ценой. Но все также должны были знать, от каких именно отношений он пытается отделаться. Более того, из бумаги должно было быть понятным, что в этом браке страдал не только король, но и сама королева, и всё королевство, которое действительно хотело бы «запасного» наследника.
На самом нижнем краю письма Кромвеля, после официального обращения к королю и заверений в полной верносте, дрожащей рукой нацарапано: «Most gracious prince, I cry for mercy, mercy,mercy».
Письмо зачитывал королю его секретарь, Ральф Седлер. Поэтому мы знаем, что Гарри плакал, когда ему прочли мольбу Кромвеля. Но помилования сэру Томасу он не даровал. Более того, очередной билль о всеобщей амнистии от 5 июля не коснулся Кромвеля, который стал как бы впитавшей в себя всю грязь и кровь реформационных лет правления своего короля тенью. И этой тенью король должен был пожертвовать, чтобы предстать перед подданными и своей аристократической знатью блестящим, непогрешимым и сияющим – наместником Бога в Англии.
А пока Кромвель в Тауэре ожидал неизбежного, дела его величества Большого Гарри устраивались наилучшим образом. На основании показаний сэра Томаса церковный совет, включавший двух архиепископов, шестнадцать епископов и 139 дипломированных академиков, аннулировал брак короля с Анной Клевской. 
Неизвестно, называл ли действительно король свою нежеланную супругу «фламандской кобылой», но даже если так, за внешней неповоротливой скованностью Анны скрывался острый ум и вагон здравого смысла. 
Мало того, что она согласилась с изменением своего статуса, она еще и написала через пару дней коротенькое письмецо теперь уже бывшему супругу, подписавшись «ваша сестра». А ведь Гарри тревожился, очень тревожился, что она передумает и устроит ему второй долгоиграющий судебный процесс. 
Чтобы утешить и обнадежить Анну, гордость которой, все-таки, не могла не пострадать, так как ни для кого не было секретом, почему у них с королем не сложилось, король отправил к ней не растерявшего еще былого обаяния «плохого парня» Чарли Брэндона. Чтобы он позаботился о «нашей названной сестре», и заодно о том, чтобы она сообщила новость брату в свете, выгодном королю.
Поскольку Анна Клевская брата боялась истерически, и самой страшной перспективой для нее была бы отправка домой, она написала очень грамотное послание, которое позволило, наконец, распутать узел политических проблем, связанных с Клевским альянсом. 
Анна, дружелюбная душа, спокойно пережила все политические пертурбации конца царствования своего бывшего супруга, суровое и безрадостное царствование его сына, и умерла в 1557 году, как раз вовремя, чтобы не стать свидетельницей смерти еще одного близкого человека – своей хорошей приятельницы Мэри Тюдор. Анна Клевская – единственная из жен короля Генри, кто похоронен в Вестминстере. В этом есть какая-та ирония жизни, не находите?
Жизнь Томаса Кромвеля, теперь уже окончательно не нужная королю, начала отсчет последних дней.
Жизнь Лорда Малой Печати была на тот момент никому не интересна, но вот относительно его смерти в верхах сплетничали отчаянно. Французский посол Марильяк радостно ожидал, что Кромвеля сначала протащат по улицам, а затем утопят, повесят и четвертуют. Лорд Норфолк не высказывал специфических пожеланий, но надеялся, что его бывший приятель умрет самой кошмарной смертью, равной которой не знала история королевства. 
Склонна думать, что эти пожелания были сплошным пустозвонством, преувеличенным выражением поддержки решению короля. Его величество не был сторонником зрелищных казней, но он был до мозга костей прагматиком.
Смерть Кромвеля должна была принести ему не меньше дивидендов, чем приносила жизнь. Поэтому Кромвеля было решено казнить вместе с весьма одиозной фигурой – графом Уолтером Хангенфордом. Они были знакомы. Кромвеля молила о спасении заключенная мужем в башню жена графа, но Кромвелю на тот момент было не до нее. Вообще, Хангерфорда часто называют «безумный граф», но, по-видимому, если он и был безумен, его безумие ограничивалось приватной жизнью. Потому что в политике он был очень даже активен. 
Иногда в жизни всё так связано… Кромвель в свое время счел нужным включить содомию в число преступлений, наказуемых смертью, причем трудно даже сказать, зачем. Никто не был обвинен и наказан по этой статье, пока не пришло время самого Кромвеля. Вот тогда-то и вспомнили про Хангерфорда и его игрища с прислугой. На самом деле, поплатился граф не за свои склонности, а за то, что пригрел некоего капеллана Бирда, сильно замешанного в событиях католического восстания. Мало того, граф еще заказал у некоего «мага» предсказание о дне смерти короля, а Гарри никогда не воспринимал легко спекуляции на эту тему. 
В любом случае, то, что «безумного графа» и Кромвеля казнили в один день – не случайность. Король действительно хотел, чтобы грязь и кровь предшествующих двух лет правления пали на Кромвеля. 
28 июля Кромвель приказал подать ему завтрак, который съел в задумчивости, и стал ждать, когда за ним придут шерифы Лондона, Уильям Лакстон и Мартин Боуэс. Они объявили ему, что час пробил, и что король щедро заменил обычную процедуру казни государственного изменника на простое обезглавливание. 
До того момента, пока Кромвель не вышел из ворот, все было спокойно. Но то, что он увидел на улице, заставило его замереть от изумления. Стража была повсюду. Сотни стражников с алебардами – и откуда Гарри их только набрал? И зачем? Неужели он опасался, что люди Кромвеля, которые его любили и уважали, попробуют отбить своего хозяина? Нет, скорее всего, момент требовал определенной торжественности, и обычно скуповатый король не пожалел расходов. 
На пути к Тауэр Хилл к Кромвелю присоединился и граф Хангерфорд, теперь уж точно находившийся в полубезумном от ужаса состоянии. «Не бойся, - сказал ему Кромвель. – Если ты раскаешься от всего сердца в том, что ты сделал, у Бога найдется достаточно милосердия для тебя. И пусть наш завтрак будет острым, я верю, что, по милосердию Божьему, у нас будет веселый обед».
С высоты эшафота Кромвель увидел много знакомых лиц. Пришло время для последнего слова, которое традиционно адресовалось окружающим, но произносилось для короля. Чтобы тот знал, что идущий на казнь не затаил зла и не передал это зло тем, кто будет за него мстить. 
«Добрые люди, я пришел сюда для того, чтобы умереть, но не для того, чтобы очистить себя, как некоторые из вас думают. Потому что если бы я так поступил, я был бы лжецом и жалким человеком. Я осужден на смерть законом, и благодарю Бога за то, что он назначил мне эту смерть за мои прегрешения. Ибо после многих лет, которые я прожил скромно, я стал жить грешно, чем оскорбил Господа, и за что я прошу Его прощения. Все знают, что по рождению я был обычным странником в этом мире, который был призван и возвышен. С тех пор я оскорбил моего принца, чьего прощения я также прошу. Я заклинаю вас всех молить Бога за прощение для меня. О Отец, прости меня! О Сын, прости меня! О Святая Троица, прости меня.
И я молю всех, присутствующих здесь, помнить, что я умираю католиком, никогда не подвергавшим сомнению ни одного постулата, ни одного таинства церкви. 
Многие поносили меня, говоря, что я поддерживаю тех, кто распространяет нечестивые мнения, и это ложь. Но я признаю, что в то время, как Господь учит нас правде, дьявол соблазняет нас – и я был соблазнен. 
Призываю вас всех в свидетели, что я умираю в католической вере Святой Церкви. Я сердечно прошу вас молиться за его королевскую милость, за его долгую жизнь с вами, в здоровье и процветании, и за его сына, принца Эдварда, пусть он правит вами долго».
Потом, глядя на придворных, прижатых толпой к эшафоту, он обратился к ним: «Джентльмены, вы все должны считать меня примером того, как бедный человек, которого король сделал великим, не удовольствовался этим, и, имея все королевство в своем распоряжении, хотел все большего. Моя гордыня привела меня к этому наказанию. 
Я признаю, что был справедливо осужден и призываю вас, джентльмены, хранить то, что вы имеете, и никогда не давать жадности или гордыне взять над вами верх. Служите вашему королю, одному из лучших в мире, кто лучше знает, как наградить своих вассалов».
После этого сэр Томас вознес молитву, и с официальной частью было покончено. Теперь Кромвель снова мог быть самим собой. Увидев в толпе Вайата-старшего, которого тоже арестовывали то по той причине, то по этой, он обратился к нему: «Прощай, Вайатт, и молись за меня». И потом, увидев, что тот разрыдался: «Не плачь. Если бы я не был виноватее, чем ты тогда, когда они тебя взяли, я бы сейчас здесь не был».
Это были его последние слова…
Сын герцога Норфолка очень громко выразил торжество по поводу смерти «этого презренного выскочки», не зная, что не пройдет и семи лет, как наступит его черед. Впрочем, быть бестактным было ролью этого поэта при дворе и в жизни. Остальные присутствующие были достаточно молчаливы.
А тем временем, в тот самый день, далеко от Лондона, в замке Отленд, Сюррей, его величество Генрих VIII сочетался браком с девушкой своей мечты – Катриной Говард. Это оказалось плохим знамением.

Кромвель действительно был личностью многогранной, деятельность его можно было рассматривать по-разному (смотря с какой стороны смотрели), но никто не мог отрицать, что под конец он зарвался. И сам Кромвель этого не отрицал, потому что его состояние к моменту смерти было третьим по величине после самого короля и герцога Норфолка. 
Естественно, вся собственность казненных по статье государственной измены конфисковалась казной, но Кромвель ведь всегда знал, чем кончится его карьера и обеспечил всех близких давным-давно. Тем не менее, король счел необходимым сделать сына сэра Томаса бароном Кромвелем 18 декабря 1540 года, вернуть ему некоторые конфискованные у его отца земли, и подарить энное количество недвижимости. Впрочем, вполне возможно, что к концу 1540 году король уже затосковал по своему незаменимому помощнику. Ведь ни Норфолк, ни Гардинер не могли служить ему так, как служил Кромвель. 
Если не известно, тосковал ли король по Кромвелю в конце 1540 года, то в 1541 году он даже уже не тосковал, он рыдал, топал ногами и орал на свое окружение.
Да, генератором идей всегда был сам Гарри, но практически их выполнял именно Кромвель, и в процессе выполнения они зачастую приобретали более осмысленную форму. Теперь вся эта невероятная административная ноша свалилась на короля. 
Нужно ли напоминать о том, что его величество никогда не имел достаточно терпения для того, чтобы вникать в детали своих великих прожектов? 
Он нашел выход, заставив свой совет работать самостоятельно и расширив функции и полномочия парламента, что засчитывается, несомненно, в его заслуги. Но первый блин всегда получается несколько комом, и последние годы правления короля были отмечены рядом неудачных решений. Одна денежная реформа чего стоила. 
«Своими фальшивыми обвинениями вы заставили меня казнить самого верного слугу, какой у меня когда-либо был!», - кричал король. 
Король Гарри переживет своего лучшего министра на неполных 7 лет, и это будут годы, наполненные физическими страданиями и наступающим со всех сторон одиночеством. 
Ключевым советником после смерти Кромвеля стал Томас Говард, герцог Норфолк, третий в своем роду. Его отец успел лишиться титула за то, что выступал против Генриха Тюдора в битве при Босуорте, но после долгих лет службы сумел вернуть милость короля и благосостояние семьи. И умер в 81 год, получив чуть ли не по-королевски блестящие похороны. 
Но наш разговор о его сыне. Он, кстати, тоже прожил 81 год, и много чего успел повидать и пережить. Личность, одновременно простая, как таран, и, при этом, необыкновенно сложная. По характеру и складу менталитета он был феодалом. Но бедняге пришлось жить в эпоху, в которой феодалам было оставлено мало жизненного пространства, причем оно еще и все время сужалось! Томас Говард даже и не пытался маневрировать. Он точно понял одно: король Генрих VIII никогда не простит человеку только одного греха – чересчур жесткого позвоночника. Только за счет этого озарения третий герцог и пережил своего суверена.
У Томаса Говарда была обширная семья. Напомним, что королевы Анна Болейн и Екатерина Говард были его племянницами, и далеко не единственными. А вот с собственными детьми была не густо. По всей видимости, из-за того, что герцог давным-давно поссорился с собственной женой и большую часть жизни супруги жили раздельно. И искренне ненавидели друг друга. Герцогиня Норфолк была верной сторонницей королевы Катарины Арагонской, и даже пересылала опальной государыне письма из Испании, которые прятала в апельсинах. 
От этого брака у герцога остались двое законных детей. 
Сын наследник – Генри Говард, граф Суррей, довольно знаменитый поэт, о котором мы еще поговорим отдельно. И дочь – Мэри. 
В 1533 г. 14-летняя дочь герцога стала женой единственного узаконенного бастарда Большого Гарри – Генри Фитцроя. Тот по воле отца стал герцогом Ричмондом и Сомерсетом с правом первенства среди всех герцогов Англии (правда, их на тот момент было всего три). Мальчика очевидным образом готовили в «запасные наследники». Ведь на тот момент у короля все еще не было законных сыновей. Брак был устроен не без участия тогдашней королевы Анны Болейн, племянницы Норфолка, и сам герцог считал, что ему удалось ухватить фортуну за хвост.
Правда, король, панически боявшийся болезней и трясшийся над здоровьем своих сыновей, запретил молодоженам консуммировать брак по причинам юности и слабости Фитцроя. Поэтому, когда тот все-таки умер – Мэри осталась, фактически, ни  с чем. Все имущество молодого герцога, кроме подарков невесте, прямо упомянутых в брачном контракте, было изъято в казну.
Позже, стараясь поправить пошантувшееся после брака корля с Джейн Сеймур влияние Говадов, отец попробовал устроить ее брак с братом новой королевы – Томасом Сеймуром. Но в Мэри взыграло семейное упрямство, и она категорически отказалась выходить замуж.  
Что касается наследника Говардов, здесь законы генетики сработали на все 100%. Гордость и незамысловатая грубость Говардов, помноженная на высокомерие, горячность и отсутствие каких-либо дипломатических способностей Стаффордов… 
К тому же, он вырос вместе с Генри Фитцроем, вместе с ним прожил около года во Франции, где оба находились в компании с сыновьями Франциска. Там они развлекались по полной, наводя ужас на мирных горожан. Те же забавы Говард потом повторял и в Лондоне. Как ни странно, лондонцы его, тем не менее, любили. Или, по крайней мере, он был в Лондоне популярен.
Что касается населения обширных поместий Норфолков в глубинке, то там хозяев, похоже, рассматривали людьми суровыми, но справедливыми. Особенно третий герцог умел хозяйствовать. Там все шло так, словно эпоху Средневековья и не сменил Ренессанс. Ничего не менялось. Третий герцог позиционировал себя католиком, но, похоже, особо тонкостями проявления этой веры не интересовался. В его владениях без всякой помпы служились мессы, священники по-прежнему занимались своими приходами, вступающие в брак пары приходили за разрешениями на брак или к герцогу, если он был у себя, или к его управляющему, платили за это разрешение, и был вполне довольны. У Норфолков, кстати, были и серфы – рабы за долги. Что касается графа Суррея, то он частенько так нуждался в деньгах, что не стеснялся занимать у собственных служащих (Говарды были очень богаты, но наличных им частенько не хватало). Долги он, кстати, возвращал. 
В тюрьме этот лорд-поэт бывал частенько. В 1537 году он съездил по уху придворного, за что, в общем-то, наказанием было отсечение руки – рукопашные на территории дворца не поощрялись. Помиловали, но в Виндзоре подержали, в той его части, которая была тюрьмой. Говард там времени зря не тратил, а сочинил парочку прочувствованных сонетов. Правда, и после этого случая граф не раз еще попадал в каталажку, но всякий раз выходил сухим из воды. Если не считать крупных залогов и штрафов (по несколько тысяч фунтов!), оплачивавшихся из кармана отца-герцога.
Впрочем, отец-герцог был в то время на пике своего влияния. Король был без ума от юной жены – Екатерины Говард. И это весьма благотворно сказывалось на ее родственниках.
Но, к сожалению, для родственников, воспитание новой королевы… оставляло желать лучшего. Старая герцогиня Норфолк – мачеха герцога Томаса, внимания на воспитанниц, сосланных в ее поместье, попросту не обращала. А потому те росли как Бог на душу положит, мечтая об одном – попасть ко двору, вскружить голову какому-нибудь блестящему кавалеру и ни в чем больше никогда не нуждаться.
С браком и достатком Екатерине повезло как никому. А вот со старым, толстым и больным королем ей было скучно. А потому очень скоро королева стала потихоньку заводить интрижки на стороне. По крайней мере, так утверждали ее недоброжелатели.
Вскоре при дворе появился Френсис Деренхам, который получил место в свите, угрожая рассказать о прошлом королевы: когда Кэтрин Говард была на попечении герцогини, она влюбилась в Деренхема, и они даже заключили брачный контракт. Затем он уехал искать состояния в Ирландию, а по возвращении обещал жениться на Кэтрин. Но, к несчастью для Деренхама, сердце Кэтрин остыло. Ее новым фаворитом был Томас Калпепер, кузен, которого она знала с детства, а теперь один из фаворитов королевского двора. За несколько месяцев ее детское увлечение переросло в нечто более глубокое и опасное… 
До архиепископа Кранмера дошли слухи о «легком поведении» королевы, и он увидел в этом возможность удалить от короля неугодную католичку и поставить на ее место протестантку. Собрав больше догадок, чем улик, и страшась королевского гнева, он написал письмо и подложил его Генриху в часовне. Король отказался верить, что Кэтрин, которой он так доверял и любил, предательница, но все-таки приказал Кранмеру начать тайное расследование… 
Среди остальных свидетелей были арестованы Калпепер и Деренхам.  Первый сознаваться не стал, хотя в его покоях было обнаружено любовное письмо, написанное собственной рукой королевы. Зато Деренхам сознался не только в связи с королевой, но и в том, что собирался жениться на Кэтрин Говард, когда король умрет. Одного этого было достаточно. Предсказывать смерть короля было государственной изменой. За нее было только одно наказание – смерть.
«Король принял дело Королевы очень близко к сердцу», - писал посол Шапюи. Утверждают, что узнав о показаниях против королевы тот просто ударился в слезы и жалобы на свою семейную жизнь. С разбитой гордостью и разбитым сердцем он удалился от дел, прочь от дворцовых сплетен и чужих глаз. Иллюзия юности растворилась. Он постарел…
В последний раз Кэтрин Говард попыталась увидеть Генриха, когда тот молился в Королевской Часовне, но стража остановила ее, и кричащую увела прочь. Король не пожелал видеть неверную супругу. 
Неприятное занятие – допросить Кэтрин – досталось Кранмеру. У бедной девочки была истерика, и даже архиепископу стало жаль ее. Она была слишком наивной, чтобы понять: признай она брачный контракт с Деренхамом, ее не смогли бы обвинить в измене, так как ее брак с королем считался бы недействительным. Впрочем, скорее всего это не спасло бы ей жизнь. Позже, когда ее тайны развалились как карточный домик, на предложение короля, обеспокоенного тем, что ей не дали публично выступить в свою защиту, Кэтрин ответила, что полагается на королевское милосердие и считает себя достойной смерти…
Ключевым свидетелем в деле королевы стала Леди Рочфорд. Фрейлина, приставленная к Екатерине герцогом Норфолком. И вдова виконта Рочфорда, брата Анны Болейн. В свое время она сыграла столь же роковую рол на процессе против золовки и мужа. Но в этот раз проходила не только как свидетельница, но и как пособница.
Ночь перед казнью, как утверждала молва, уже бывшая королева Екатерина (брак был официально объявлен недействительным) провела, тренируясь с доставленной по ее просьбе в камеру плахой. 
13 февраля 1542 года выдалось холодным и сумрачным. На Тауэр Грин снова был установлен эшафот, покрытый черным бархатом. Кэтрин Говард было всего 19 лет. Согласно народному преданию, последними словами Кэтрин были: «Я умираю королевой, но предпочла бы умереть женой Калпепера». Если полагаться на исторические сведения, она приняла гораздо более достойный конец, назвав свое наказание «заслуженным и справедливым» и призвав всех присутствующих помолиться за короля вместе с ней...
Кэтрин была похоронена в безымянной могиле в церкви Св. Петра в Оковах, что в Тауэре, рядом со своей кузиной Анной Болейн...
В тот же день рассталась с жизнью и Джейн Рочфорд. Несмотря на то, что к моменту казни она лишилась рассудка от допросов и заключения, парламент, по требованию короля изменил Акт о государственной измене. Теперь умалишенные, признанные виновными в этом преступлении, также могли быть казнены. 
Конечно, скандал с племянницей-королевой, не обрадовал герцога Норфолка. Доверие короля к семейству было явно подорвано. Многие его родичи оказались под следствием, по подозрению в пособничестве опальной королеве. А сам герцог удалился в свои поместья, откуда писал Генриху VIII покаянные письма.
Возможно, единственное, что спасло старого герцога от опалы в те дни – приближающаяся война. Король Генрих ожидал, что ему вот-вот придется столкнуться с французами и шотландцами, и Норфолк был ему нужен в армии.
Может быть, сыграла свою роль и солидарность «католических» членов Тайного Совета, опасавшихся усиления реформаторской фракции, а потому постаравшихся сгладить гнев короля.
Граф Суррей, тем временем, снова оказался в тюрьме. В январе 1543 года он вместе с друзьями устроил дебош, разбив окна в доме бывшего мэра Лондона, потом переключились на окна его соседа-олдермена, а под конец устроили с арбалетами на местных шлюх. 
Но серьезное дело против Суррея в Тайном совете началось совершенно случайно. Содержательница постоялого двора подала в суд на мясника за то, что тот подсунул ей недостаточно качественную телятину. Она особо подчеркивала, что когда подаешь блюдо принцу, продукт должен быть первосортным. Судья, конечно, заинтересовался, о каком таком принце трактирщица говорит. Выяснилось, что о сыне герцога Говарда, который, если что-то случится с королем, станет королем. Судья заверил трактирщицу, что ничего подобного, но женщина уперлась: «Так мне было сказано!». Это было уже серьезно, и судья доложил о любопытном разговоре в Тайный совет.
Суррею повезло, что его допрашивали друзья и сторонники его отца: Энтони Браун, епископ Стефан Гардинер, Джон Расселл и Томас Ризли. Им удалось отвлечь внимание от проблемы титула тем, что Суррей провинился в нарушении поста. Граф оправдался, что на мясо у него было куплено разрешение, а вот метание камней а окна и людей – да, виноват, и готов понести наказание. Наказанием стали 8 дней в той же тюрьме Флит.
	Говарды снова вывернулись.

12 июля 1543 года. Лондон снова в тисках эпидемии. В маленькой часовне Хэмптон-Корта две дюжины гостей собираются, чтобы засвидетельствовать шестой брак короля Генриха VIII. Решение британского монарха буквально застает врасплох иностранных дипломатов, да и большинство его собственных подданных. 
Сватовство прошло без лишних церемоний, но во время бракосочетания жених был «весел и радостен». Большому Гарри всего 52, но он уже, фактически, старик, страдающий от болезней и абсолютно ненормального веса («три самых больших мужчины, что можно найти в Англии, легко бы поместились внутри его дублета»). Невеста куда моложе. Екатерине Парр только-только исполнится 31. Однако она успела уже дважды овдоветь и растит теперь детей покойного мужа – лорда Латимера.
Было ли место в этом браке страсти и влечению? Кто знает. Кое-что из современников утверждал, что королю была нужна не столько жена, сколько сиделка. Кэтрин как раз подходила на эту роль – предыдущий муж умирал (причем довольно долго) буквально у нее на руках. С другой стороны, Генрих никак не хотел самому себе признаваться, что он уже слишком стар для семейной жизни. И, кажется, искренне привязался к своей новой спутнице.
При этом молва утверждала, что до брачного предложения короля, Катарина всерьез обдумывала перспективы брака с Томасом Сеймуром, братом третьей жены короля Гарри и дядей наследного принца Эдуарда. Но когда на горизонте замаячил король – лорду Сеймуру волей-неволей пришлось уступить. Так это было или нет. Одно можно утверждать уверенно: никакого влечения к королю новая супруга не испытывала. Вдовая леди Латимер шла под венец ради интересов семьи и, главное, потому что не могла отказать такому жениху.
	Впрочем, в том же году Генрих дает добро на издание третьего (и, как выяснилось, последнего) Акта о престолонаследии, где возвращает возможность взойти на престол своим дочерям – Марии и Елизавте. Конечно, если его единственный бесспорный наследник – принц Эдуард – не оставит законного потомства. Похоже, король и сам не верит, что может еще иметь детей. Хотя, гипотетические потомки короля и его новой жены и упоминаются в Акте, как имеющие первенство по сравнению с дочерями.	
К обязанностям супруги Катарина Парр отнеслась ответственно и с глубокой убежденностью, что ее судьбы  стала проявлением Божьей воли.  Она постаралась установить добрые отношения со всеми тремя детьми короля от прежних браков, но главным объектом новой королевы был сам ее муж. Не просто многопудовое чудовище, а глубоко несчастный после скандального завершения прежнего брака старик.
	Обстоятельства играли на руку королеве. Эпидемия, которая совпала с их венчанием, в течение 6 месяцев удерживала королевскую семью вдали от столицы. Это сильно поспособствовало сближению «молодоженов». Причем оказалось, что пара имеет массу общих интересов: от охоты и стрельбы из лука, до музыки, масок и книг.  Образованная и настроенная на продолжение учебы королева с удовольствием переводила древни тексты, продвигая одновременна реформаторское учение. В 1545 году ее имя, первой из английских королев появилось в печатной книге «Prayers or Meditations».
	Генрих был в восторге от жены. От ее грации, способности вести беседу, от ее разумных рассуждений и мудрых советов. Он осыпает ее подарками и милостями. А в 1546 году,  отправляясь на военную кампанию во Францию, оставляет регентшей королевства. До этого такой чести удостаивалась лишь Катарина Арагонская!
	Но в этом же самом году королеве пришлось столкнусь с самой серьезной угрозой в ее жизни. 
Здоровье Большого Гарри стремительно ухудшалось. И все, что было в короле низкого, его капризность, хитрость и паранойя, с каждым днем усиливались, питаемые нежеланием признавать собственную смертности. У одра слабеющего короля разворачивается схватка придворных фракций. Цена в ней – власть в Англии после его неизбежной и, как верили уже многие придворные, скорой кончины.
 	Атаку возглавляют, конечно, «консерваторы» Норфолка и Гардинера. 
	Первой целью становится архиепископ Кранмер, практически лишенный влияние на англиканскую церковь, но все еще символический лидер ее реформистского крыла. Трижды (!) против него затеваются процессы по обвинению в ереси. Один раз его даже доставляют для допроса в Тайный Совет. Но всякий раз личное вмешательство короля, спасает его от суровых последствий. Генрих питает к нему в чем-то сентиментальную привязанность.
	Иногда Кранмеру даже удается контратаковать. Дело о «заговоре пребендариев», заканчивается казнью нескольких второстепенных священников Кентерберийской епархии, выступавших против своего духовного главы по указке консервативной фракции. Среди них оказывается и племянник Стефана Гардинера. Но сами инициаторы травли архиепископы остаются для него неуязвимы.
Не сумев расправиться с Кранмером, союзники переключаются на Катарину Парр. Королева-реформистка для них – бельмо на глазу и реальная опасность утратить контроль над будущим регентством. 
	Придворных дам королевы допрашивают, а ее покои обыскивают в поисках признаков ереси и запрещенных книг. Протестантскую проповедницу Анну Эскью арестовывают и пытают (под личным руководством канцлера Ризли), в надежде выдавить признание с аристократками в свите королевы, а может и с самой Катариной. Безуспешно. Книги вовремя перепрятаны, фрейлины упрямо молчат, а Анна умирает на костре, но показаний не дает.
	Сам король в это время обеспокоен не столько интересами своей жены, сколько тем, что она, якобы, оспаривает публично его собственные взгляды. Возможно, играет роль и тот факт, что королю быстро надоедают женщины, привлекшие его внимание. Гардинеру и Ризли удается получить у Генриха VIII подпись на приказе об аресте королевы.
	Предупрежденная в последний момент Екатерина успевает переубедить супруга. И  когда в ее покои является Ризли (с приказом в руках и стражей за спиной), он, к собственному ужасу, застает там разгневанного короля. И тот чуть не пинками выгоняет своего канцлера, посмевшего поднять руку на королеву.
Королева спасена, но ни Норфолк, ни Гардинер, ни даже опозоренный Ризли, благоволения короля не утрачивают. И очень скоро начинают строить новые планы.
Но смерть короля все ближе. И ставки в игре растут.
Сеймуры, которых Норфолки презирали как выскочек, были дядюшками принца, и старательно закапывали всех, кто мог бы поставить под сомнение их власть в недалеком уже будущем. Норфолки для них были вполне естественной жертвой. 
Во-первых, Говарды действительно были первыми среди пэров и, как следствие, были естественными вождями оппозиции Сеймурам. Во-вторых, здесь был еще вопрос веры. Католики против реформистов. Да простят нас Сеймуры, Дадли и Говарды, если вопросы веры действительно были для них принципиальны. Но сложно отделаться от чувства, что они использовали веру, как оружие против личных политических противников.
Герцога отправили в Тауэр по воде, отчаянно матерящегося графа провели под стражей по улицам. Знал ли король о том, что Говарды арестованы? Или это было сольным выступлением Сеймуров? На это есть разные точки зрения. Старки уверен, что арест Говардов стал реакцией короля на жалобу вдовы своего сына-бастарда. Мэри, герцогиня Ричмонд, доведенная до отчаяния давлением со стороны отца и, особенно, брата, собиравшихся подложить ее в постель короля, пожаловалась свекру. Тот пришел в ярость и законопатил Говардов в Тауэр. Потому что закон того времени трактовал Мэри Говард его собственной дочерью, а в вопросах морали король был щепетилен, как это ни странно звучит. 
Хатчинсон дает другую версию, которая более правдоподобна, если принять во внимание, когда именно произошел арест Говардов. Король к тому времени просто умирал, и знал об этом. Вопрос о любовницах уже не стоял. Нужно было убирать с пути малолетнего сына всех возможных политических противников. А расследование Тайного совета, проведенное в тайне от сторонников Говардов Сеймурами, доказало однозначно: как минимум, граф Суррей видит себя возможным королем. Поскольку граф находился довольно сильно под сапогом своего задиристого папаши, то выходило, что он видит королем своего отца, а себя, в недалеком будущем, принцем-наследником. 
Генрих не мог не знать, что на престол герцог никогда в жизни не метил, но из-за амбиций графа Суррея его противниками становились оба, и сын, и отец.
Разговор поэта с сестрой действительно имел место быть. Летом 1546 года. Мэри была еще молода, и хотела бы замуж. Герцог, всегда державший свой выдающийся нос по ветру, подготавливал почву для ее брака с Томасом Сеймуром, на что имел благосклонность короля. Граф же зажал в Вестминстере сестру в угол, и приказал ей завлечь короля. «Со временем ты так ему понравишься, что будешь править им, как мадам Д’Этамп французским королем!». Возможно, слова подкреплялись чувствительными тычками, потому что Мэри разрыдалась и начала кричать, что «провались пропадом все Говарды», и что она «скорее перережет себе горло, чем согласится на такую дикость». Очень бурная реакция, за которой может стоять и то, что этот разговор был не первым. У этой сцены были свидетели – сэр Гавен Кэрью.
Действительно, когда королевские комиссионеры добрались до сундуков в замке Говардов, их поразил контраст апартаментов Мэри и апартаментов супруги графа, не говоря о сундуках любовницы герцога. Проще говоря, в сундуках Мэри не водились даже мыши. Так что правы могут быть и Старки, и Хатчинсон. Просто причина ареста Говардов была не одна, и жалобе Мэри, возможно, дали ход только в конце 1546 года именно потому, что предугадать реакцию короля было несложно. Или долго колебавшаяся Мэри осмелилась пожаловаться свекру только в ноябре-декабре, когда ее существование в Кеннингхолле стало совсем невыносимым. 
Но «утопил» графа его бывший друг, сэр Ричард Саутвелл. Саутвелл хотел попасть в Тайный совет, и ему надо было дать будущим коллегам какую-то причину его туда выдвинуть. Вот он и заявил, что «знает некоторые вещи о графе касательно его верности королю». Этого оказалось достаточно для ареста. Надо сказать, что сэр Ричард когда-то был ментором сына Томаса Кромвеля. И герцог Норфолк был тем человеком, который Кромвеля свалил. Тот же Саутвелл выступил в свое время на процессе Томаса Мора свидетелем якобы состоявшегося разговора между Мором и Ричардом Ричем – не в пользу Мора. То есть, врать и лжесвидетельствовать для Саутвелла было так же естественно, как дышать. В случае с Говардом врать даже не пришлось, достаточно было просто предать.
В те годы было еще возможно арестовать человека без предъявления ему какого-либо конкретного обвинения. Ход следствия, как понимаете. Человеку, попавшему в Тауэр, свойственно писать петиции и оправдываться в грехах, о которых следствие даже и не знало. Из письма герцога на шести страницах, адресаты в Тайном совете многое узнали о причинах падения кардинала Уолси и Томаса Кромвеля.
Одновременно шли допросы родных, близких и знакомых подследственных. Мэри Говард горой встала за отца, но охарактеризовала брата, как человека несдержанного. Следователи отметили, тем не менее, что насколько Мэри привязана к отцу, настолько боится и ненавидит брата. Служащие герцога и графа говорили о них, как о людях далеких даже от возможности мысли проявить нелояльность к своему суверену. Самой уязвимой оказалась Бетти Холланд – известная всей Англии любовница герцога. Конфискация ее богатств напугала ее настолько, что она пела, как канарейка, обо всем, что ей приходило на ум. Но даже она не могла напеть ничего такого, что сам герцог не выдавал бы на гора совершенно открытым текстом. 
Надо сказать, что против герцога Норфолка никакого компромата так и не нашли. А искали доказательства тому, что он замышлял уничтожить весь Тайный совет и узурпировать влияние на малолетнего принца, не меньше. Так утверждали Сеймуры. Поскольку не было никаких доказательств, дело пришлось строить против графа. Герцога могли обвинить в государственной измене только на основании того, что он знал, и не донес на сына, поэтому графа Суррея и судили первым.
Поздней осенью 1546 года свидетелей по делу графа Суррея собрали в Лондоне. Это была настолько блестящая возможность свести счеты с семейством Говардов, что показания, зачастую, были просто невнятными грязевыми фонтанами. Конечно, люди были Говардами действительно обижены. Представьте, что почувствовал кузен графа, Эдмунд Новитт, когда заявил, что собирается вообще покинуть королевство из-за того, что поссорился с герцогом и с ним, потому что не желает нести здесь бремя недоброжелательности, которое они к нему испытывают. Граф Суррей сладко ответил: «Что ты, дорогой кузен. Моя недоброжелательность не падает так низко. Моя недоброжелательность парит выше, гораздо выше!» 
Обидно? Конечно. Ну как не использовать случай придать неопределенным словам графа зловещее звучание? Ведь все, включая графа, знали, чем закончится объявленная на него охота. И каждый хотел оставить на законной добыче следы своих зубов. 
Сэр Новитт, например, помимо тревоги по поводу того, где именно парит недоброжелательность его кузена, беспокоился и о том, что в штате графа есть итальянцы. Один определенно раньше служил Реджинальду Полю, врагу отечества и слуге богомерзкого «римского епископа», а другой, акробат Паскуаль – ну вот наверняка шпион.
Сэр Эдвард Ворнер, позиционированный судом, как «друг графа Суррея» показал, что ему говорил сэр Ричард Деверос, что «гордость и жажда славы вышеупомянутого графа может в один день значительно уменьшиться. Я спросил, что он имеет в виду, и он ответил: «Что, если в один день король обвинит его в том, что он говорил, что когда Господь призовет короля, кто еще будет управлять принцем, если не милорд его отец». Бред, конечно, который ни один суд не должен бы был принимать во внимание, потому как Ворнер пересказал пересказанный ему разговор. 
Другой «друг» графа, Эдвард Роджерс, тоже припомнил разговор со служащим короля, эсквайром Джорджем Благом, который рассказывал ему, что граф еще месяцев девять назад говорил, что король должен назначить регента для управления принцем, и что его отец, герцог Норфолк, подходит на эту роль и по заслугам, и по статусу. Ярый реформист, Благ ответил, что если такое случится, он лично всадит кинжал графу в грудь, но не допустит, чтобы принца учили ложной религии. На что принц, с присущим ему тактом, хмыкнул: «Бодливой корове Бог рогов не дал», да еще потом и явился к дому Блага с мечом в руках мерять длину рогов.
Сэр Гавен Кэри, помимо разговора Суррея с сестрой, припомнил еще один разговор. Граф выражал недовольство политикой короля, возвышающего на самые верхние ступеньки власти «шваль типа Уолси и Кромвеля». Сэру Гавену тоже рассказывал Эдвард Роджерс о мнении графа, кто должен стать регентом при принце. То ли Роджерс был несносным сплетником, то ли просто искренне возмущался амбициями Суррея, и рассказывал о них всем, готовым слушать. 
Глупости? Конечно. Только вот, согласно акту Кромвеля от 1534 года, говорить о смерти короля стало государственной изменой.
Привезли давать показания и сестру графа, и любовницу герцога. Мэри рассказала еще раз, что отец сговаривал ее за Томаса Сеймура, и все уже было хорошо, но тут вмешался брат со своим мнением, что «эти выскочки ненавистны всем истинным аристократам, и, когда Бог призовет короля, их просто размажут». 
Бетти Холланд смогла вспомнить, как герцог говорил ей, что все эти выскочки при дворе его ненавидят за то, что они не родились джентльменами, и за то, что он верит в Сакрамент. И что король его тоже не любит, потому что он, Норфолк, слишком популярен в народе. И что король разжирел и одряхлел так, что его поднимают с этажа на другой при помощи какого-то механического приспособления. И что король долго не протянет. 
Очевидно, понимая, как она выглядит, давая показания против человека, от которого видела в жизни только хорошее, причем в больших, щедрых количествах, Бетти утверждала, что ни герцог ее не любит, ни она герцога, и вообще она сочувствует герцогине.
Но именно Мэри Говард подвела базу под обвинения в государственной измене против графа. Она рассказала (говорят, что рассказала еще раньше, королю, которому жаловалась на притеснения брата), что ему сделали герб, где, вместо обычного герцогского коронета, было изображено нечто, похожее на шапку, которую несут перед королями во время коронации, с опушкой, и короной, напоминающей королевскую. И с инициалами HR (Henricus Rex), которые принадлежали королю.
К сожалению для графа Суррея, его сестра рассказала чистую правду. Он использовал герб своего деда по матери, герцога Бэкингема, в котором совершенно законно использовались детали королевского герба и лилии – через Томаса Вудстока, младшего сына короля Эдварда III. Невинный и законный жест? Увы, нет. Бэкингем был лишен имущества и гражданских прав по обвинению в измене. Взяв детали герба деда на свой герб, граф Суррей, по сути, предъявлял претензии на трон. Наверняка только в виде домашней фантазии, мечты. Тем не менее, его действия согласно букве закона были государственной изменой. 
Бетти Холланд подтвердила, что герб видела, и что герцог запретил женщинам этот герб где бы то ни было вышивать. Но не потому, что сын покусился на запретное, а потому, что герб был, по мнению герцога, скомпанован неправильно в отношении знаков Говардов.
Разумеется, графу тут же припомнили историю с трактирщицей, которая считала его принцем. Друзей герцога Говарда в совете больше не было, а враги и к ним примкнувшие искали всё и повсюду, лишь бы соорудить что-то, напоминающее настоящий государственный заговор и попытку переворота, а не просто игру с параграфами закона. 
Перед самым Рождеством в Лондон вернулся король, только-только пришедший в себя от приступа общего воспаления, вызванного незаживающей раной в ноге. Королева с ее насквозь протестантским двором была отправлена прочь, в Гринвич. Но от Сеймуров и той реальности, что именно они сейчас имеют власть при дворе, королю было никуда не деться. Да и хотел ли он? Как бы старый Гарри ни относился к Эдварду и Томасу Сеймурам, он знал, что ради племянника они костьми лягут – потому что без племянника они ничто и никто. То есть, с врагами Сеймуров надо было разбираться.
Король, как обычно, персонально занялся той частью дела против Норфолков, которая была ему интересна, и в которой он был экспертом – геральдикой. Он обложился литературой, списками прецедентов и обычаев использования и компиляции гербов, и персонально, очень профессионально разобрал то, что сделал своим тайным гербом граф Суррей. Его письменный анализ сохранился, но он слишком специфичен для человека, от геральдики далекого, и я его опущу. Вывод короля был однозначен: герб был сделан с ошибками и серьезными допущениями. 
Король оставил на документе и другие пометки, к гербу не относящиеся: 
- «Если человек сказал следующие слова: «Когда король умрет, кто может лучше править принцем, чем мой отец или я» - это важно?»
- «извращение Королевского совета»
- «Если человек сказал о пожалованном дворянине: «Когда король умрет, я прикончу его немедленно» - это важно?»
Из заметок понятен если не ход мыслей короля, то хотя бы то, что обвинения ему были представлены в несколько более драматизированном виде, нежели прозвучавшие на суде. 
Тем временем, граф Суррей, находившийся в башне св. Томаса в Тауэре, утворил неслыханное: он попытался из Тауэра бежать. Терять ему было, в общем-то, нечего. А возможность он углядел во время приватного заседания в сортире, который, в этой башне, удобно располагался всего в двух футах над рекой. Надо было только убить двоих человек, которые за ним присматривали. Граф приказал своему человеку, Мартину, пронести в Тауэр кинжал, спрятав его в бриджах. Потом Мартин должен был отправиться в док, нанять за любые деньги бот, и быть в определенном месте на реке около полуночи. К сожалению, Суррей и здесь был жестче на словах, чем на деле. Охранников он не убил, и они заметили, что кровать графа пуста, и успели его поймать за руки в тот критический момент, когда он уже почти просочился в клозетную дыру. 
После этого графа заковали в кандалы, стоимость которых была скрупулезно добавлена к расходам на содержание Суррея в Тауэре. Кандалы, похоже, не были совсем уж массового производства, потому что обошлись казне в симпатичную сумму 13 фунтов 6 шиллингов и 8 пенсов. Из записей лейтенанта Тауэра также понятно, что апартаменты графа были не лишены удобств. Там даже гобелены на стены повесили, хорошую посуду обеспечили, и спроворили узнику накидку из черного сатина на меху. Граф ждал свой судный день в относительном комфорте. 
Судный день для графа наступил 13 января 1547 года. Поскольку пэром он не был, судили его в доме гильдий. И, поскольку лондонцы знали, что их ожидает спектакль, утренние улицы были просто забиты народом, а графа сопровождал эскорт из 300 (!) стражников. В 9 часов процессия добралась до зала суда, который тоже был забит под завязку, где графа ожидало жюри из 12 человек – знакомые все лица. Он впервые услышал, кстати, в чем именно его обвиняют.
А обвинили его в использовании трех серебряных бризур в скомпонованном им гербе. Не велико преступление, конечно. Многие гербы тюдоровской аристократии не выдержали бы детальной проверки геральдической палаты, если бы этой палатой не руководил тот, кто данные гербы сделал. Да и собственный герб сэра Ризли, руководителя, был плодом хорошего знания материала, а не честным свидетельством благородного происхождения, если говорить откровенно. И все это знали.
На долю жюри осталось доказать, что эти злополучные серебряные бризуры были не просто какими-то там бризурами, а попыткой присвоить знаки достоинства, на которые имели право лишь короли. Ведь три серебряные бризуры были на гербе наследного принца Эдуарда! Недаром обвинение начало слушание с требования смертного приговора: «Во-первых, за узурпирование королевского герба, что дает основание подозревать, что он собирался стать королем, и, во-вторых, за попытку сбежать из тюрьмы, чем он признал свою вину!»
На что граф живо ответил: «Ты лжец, и за кусок золота осудил бы собственного отца! Я не узурпировал королевские знаки в своем гербе – мои предки носили эти знаки. Сходите в церковь в Норфолке, они там уже 500 лет!». 
Уильям Пайджет дал вовлечь себя в перебранку: «Успокойтесь, милорд! У вас на уме была измена – поскольку король стар, вы решили стать королем!». Граф возразил: «Старый судяга… К тебе-то это как относится? Попридержал бы лучше свой язык, и так королевство опаршивело с тех пор, как король дал таким выскочкам, как ты, сидеть в правительстве!»
Виконт Лайл (Дадли) попытался вернуть внимание суда к попытке побега, которая как бы свидетельствовала, что подсудимый был виноват и страшился суда. «Я хотел сбежать, чтобы не угодить в ту задницу, в которой сижу сейчас, мой лорд, потому что прекрасно знал, что как бы невинен ни был человек, вы всегда признаете его виновным».
Досталось и свидетелям. Одному, который утверждал, что на бахвальство графа ответил резкими словами, он ответил, обратившись к жюри: «И вы верите, что за такие слова граф Суррей не вышиб бы у него мозги?». 
На вопрос по поводу плана сделать сестру любовницей короля, он зло ответил, что неужели его осудят на основании слов скандальной бабы?
В таком духе шоу продолжалось до полудня. После восьми часов пререканий между членами жюри, Пайджет принес им записку от короля. Через час жюри единогласно объявило о признании графа виновным. 
На что Суррей отреагировал немедленно: «И в чем именно виновным вы меня признали? Да вы не найдете такого закона! Но я знаю, что король решил избавиться от благородной крови, и окружить себя низкорожденными». 
И на обратном пути в Тауэр граф полностью отпустил поводья, продолжая высказывать свое мнение о положении дел в королевстве. Несомненно, все слушали с жадностью, но не все радостно – многих всерьез шокировали непристойности, которые граф говорил о короле. Жаль, история их не сохранила. Как не сохранила и последней речи графа на эшафоте. Судя по тому, что договорить ему не дали, он остался верен себе до последнего вздоха.
Документ “Drawing of arms of Howard, earl of Surrey, for which he was attainded” хранится в Британской библиотеке. Скетч, сделанный кем-то из Геральдической палаты, действительно слишком перегружен, и действительно имеет много погрешностей, как свидетельствуют те, кто этот скетч видел. Но, тем не менее, он полностью отражает то, что граф не просто развлекался. К сожалению, не могу здесь этот документ привести, потому что в сети гербов Говардов хоть пруд пруди, и за их аутентичность сложно поручиться.
Что касается других действующих лиц драмы, то Бесс Холланд за ее показания вернули все ее драгоценности и позволили уехать из столицы.
Мэри Говард осталась при дворе. Как ни странно, с ней герцог не разругался. Возможно, потому, что корона отдала ей на воспитание детей ее казненного брата, в том числе и наследника герцога Норфолка по прямой линии. Во всяком случае, герцог ей завещал 500 фунтов. Поскольку Мэри назначили опекуном ее племянников, она получала все доходы от обширных владений сироток до их совершеннолетия. Воспитывала их леди Ричмонд как протестантов, пригласив в учителя Джона Фокса, будущего автора Book of Martyrs.