Исповедь в Меце

Людовик XV вступил на престол, будучи совсем ребенком. И потому начало его правления прошло при регентстве родича – герцога Филиппа Орлеанского.
Освободившись от опеки регента, король Людовик XV, тем не менее, был совсем не готов к самостоятельному правлению. И потому выбор монарха пал на его старого учителя, ставшего милостью короля кардиналом де Флери. 
Памфлетисты откликнулись на правление очередного кардинала такой эпиграммой: «Франция больна целые сто лет. Три медика, одетые в красное платье, пользовали ее последовательно, один за другим: Ришелье пускал ей кровь, Мазарин давал ей слабительное, Флери держал ее на диете».
Будучи консерватором во внутренней политике Флери поддерживал иезуитов и усилии гонения на янсенистов и вольнодумцев. Государственные расходы были урезаны, чтобы оздоровить финансы. Во внешней же политике он пытался любой ценой избежать войны, ради чего пытался наладить отношения с Британией.
Тем не менее, вопреки желанию кардинала-министра, Франция дважды ввязывалась в общеевропейские конфликты: сначала в войну за Польское наследство (1733-1735) в интересах Станислава Лещинского (тестя Людовика XV), потом – в войну за наследство Австрийское (1740-1748), надеясь развалить империю Габсбургов. В обоих случаях Франции удалось добиться лишь частичного успеха. Станислав Лещинский в обмен на отказ от польской короны стал герцогом Лотарингии с правом передать ее по наследству французскому королевскому дому. Австрия лишилась Силезии, но в целом ее позиции в Священной Римской империи осталось стабильными. Франция же в результате понесла огромные потери и растратила все, что было скоплено кардиналом за десять мирных лет.
В 1743 году, в разгар второго конфликта, Флери скончался, оставив Людовика XV полностью свободным от опеки со стороны. Впрочем, интереса к государственным делам у короля не прибавилось, и большинство вопросов министры решали самостоятельно. Позже существенное влияние на государственные дела стали оказывать фаворитки любвеобильного короля. Не допускаемые к реальной власти скуповатым и суровым кардиналом, они, наконец, почувствовали полную свободу. Правда, очень скоро выяснилось, что министрам с фаворитками не по пути.
В 1744 году Людовик XV решил идти в поход и лично принять командование своими войсками по двум причинам, или, лучше сказать, по двум интригам: во-первых, министр Морепа хотел разлучить короля с его фавориткой; во-вторых, герцог Ришелье желал воспользоваться походом, чтобы укрепить свое положение подле короля. Что касается фаворитки – герцогини Шатору, то, так как Ришелье дал ей слово, что она, дабы не разлучаться с королем, поедет к нему в армию, она также, со своей стороны, содействовала тому, чтобы король лично предводительствовал своими войсками на войне.
Король должен был остановиться в Меце.  Со времени своего отъезда из Парижа король Людовик XV, не привыкший к большим переездам, был немного измучен предпринятым им вояжем. На другой день после прибытия своего в Мец он почувствовал себя нехорошо. Несмотря на лечение королю становилось все хуже. Вскоре, по распоряжению герцога Ришелье, все двери были заперты и вход к королю был воспрещен для всех. Ему остались прислуживать только самые приближенные к нему камердинеры, а также герцог Ришелье, герцогиня Шатору и сестра ее де Лараге (тоже пользовавшаяся вниманием короля).
В это самое время около короля образовались три партии: партия министров, партия принцев и партия фаворита и фавориток.
Предводителем партии министров, имевшей в тот момент одинаковый интерес с партией принцев, был Морепа.
Партия принцев состояла из герцогов Шартрского, Бульонского, Ла Рошфуко и Вильруа, Фиц-Джеймса, епископа Суассонского и отца Перюссо, иезуита, духовника его величества.
Третью партию составляли две любовницы - герцогиня Шатору и госпожа де Лараге, герцог Ришелье, Мез, адъютанты и камердинеры.
Целью партии принцев, имевшей общий интерес с партией министров, было воспользоваться его болезнью, дабы удалить от двора Шатору и де Лараге... Но обе эти женщины, равно как и герцог Ришелье, решили твердо держаться в комнате короля, подобно тому как в осаждаемой крепости гарнизон держится до последней минуты.
Действительно, если бы король умер, то набожный двор дофина и королевы одержал бы полную победу: фаворитка была бы изгнана, фаворит же лишен милости.
Но если бы король возвратился к жизни, пусть даже и без исповеди, то Ришелье и госпожа Шатору сделались бы тогда более чем когда-либо могущественными.
Поэтому партия принцев собралась на совет, и в этом совете было постановлено начать действовать решительно. Граф Клермонский объявил собранию, что, какое бы ни было ему оказано сопротивление, он все-таки проберется к королю.
Дабы понять ту власть, которую имел герцог Ришелье, надобно прежде всего сказать, что он был первым камергером двора и что ему одному присвоено было право находиться всегда в комнате короля и допускать к нему кого он сам захочет.
Дав слово во что бы то ни стало повидаться с королем, граф Клермонский явился к дверям его покоев. Ришелье, по обыкновению, не хотел его впускать, но граф так сильно ударил кулаком в дверь, что обе половинки ее растворились. Ришелье, настаивая на своем, не впускал его в комнаты. Но граф, оттолкнув его от себя, сказал: 
– С которых это пор лакей считает себя вправе не впускать принцев крови для свидания с королем Франции?
И, подойдя к королю, лежавшему в постели, он продолжал:
– Государь, я никак не могу поверить, чтобы вашему величеству благоугодно было лишить принцев вашей крови удовольствия узнавать о состоянии вашего здоровья. Мы не хотим, чтобы наше присутствие было вам в тягость, но мы желаем, в знак любви и высокого уважения к вам, иметь право видеться с вами хоть несколько минут, дабы доказать вам, государь, что мы не имеем других намерений. Я удаляюсь.
Граф Клермонский хотел было уже выйти из комнаты, как король, протянув к нему руку, сказал:
– Нет... Останьтесь, граф.
Это был первый успех, на который граф Клермонский не мог, впрочем, наверняка рассчитывать.
Королю предложили отслужить в его комнате малую обедню. Король охотно принял предложение, и через несколько минут в комнату введен был епископ Суассонский.
Герцог Ришелье и герцогиня Шатору видели из кабинета, в который удалились, как враги их укреплялись все более и более на позиции.
Епископ Суассонский подошел к постели короля и решился произнести ужасное слово - исповедь.
– О нет, – отвечал король, – еще не наступила пора. Епископ утверждал противное.
– Нет, нет, – возразил король, – я не могу теперь исповедаться... У меня сильно болит голова... Я не в состоянии буду собрать моих мыслей.
– Но, – отвечал епископ, продолжая настаивать на своем, – ваше величество может начать исповедь свою сегодня, а кончить ее завтра.
Король поник головой. Епископ понял тогда, что на этот раз он успел уговорить больного в том, в чем хотел его уговорить, и удалился вместе с графом Клермонским.
По выходе их в комнату вошла герцогиня Шатору и, дабы уничтожить то влияние, которое принцы сумели так искусно приобрести над королем, начала расточать ему свои обыкновенные ласки.
Король тихо и почти без всякого усилия оттолкнул от себя герцогиню.
– Нет, нет, дорогая, – сказал он, – мне кажется, теперь это не время. Ну, довольно же, довольно!
И, видя, что Шатору желает его обнять, он продолжал:
– Нам придется, может быть, расстаться.
– Очень хорошо, – ответила с некоторой досадой Шатору и вышла из комнаты.
На другой день королю вновь стало хуже и он сам потребовал духовника. Патер Перюссо, ежеминутно готовый идти на призыв, немедленно явился к больному. От самого короля он услышал решение: немедленно удалить фавориток. Епископ Суассонский торжествовал – он одержал верх над своими врагами.
Дабы не терять напрасно времени, он пошел прямо в кабинет, где находилась герцогиня Шатору со своей сестрой, и со сверкающими глазами, с суровостью во взгляде, сказал им:
– Король, сударыни, приказывает вам немедленно от него удалиться. Иначе немилость к вам короля будет иметь такие последствия, каких бы я никогда не пожелал даже самому злейшему моему врагу!
Шатору и сестра ее, пораженные такими словами епископа, воздели руки к небу, закрыли лицо и, пристыженные, вышли из покоев короля, боясь даже взглянуть на кого-либо.
Но для разгневанного прелата это показалось недостаточным. Он возвратился к королю и сказал ему взволнованным голосом:
- Государь, по законам церкви и по правилам наших святых отцов возбраняется приносить святых тайн, когда фаворитка находится еще в городе. Прошу вас, государь, отдать вторично приказание о ее немедленном выезде, ибо нельзя терять время... Вы в таком состоянии, что можете скоро умереть!
При мысли о смерти король весь задрожал. Он исполнил все, что требовал от него епископ Суассонский: обе фаворитки были выгнаны из дома при криках и бранных словах народа. Они бросились было просить себе лошадей и экипаж в королевские конюшни, но никто не захотел дать им даже самой простой кареты, дабы помочь им выехать с меньшей опасностью из города. Каждый, кто как мог, отказывал им в их просьбе. Один только человек подал им руку помощи и дал своих лошадей и карету: это был граф Бель-Иль, который знал уже по опыту, что такое немилость короля и как неоценимо дорога бывает в это время подача помощи, как друга.
Но и этого прелату оказалось мало. Изгнанницы находились лишь в трех лье от двора. Прелат требовал, чтобы они были удалены на пятьдесят, если не более, лье.
Король исполнил и это желание своего духовника и сам, своими словами, объявил собравшимся однажды утром принцам крови и вельможам своего двора, что он запрещает герцогине Шатору и госпоже де Лараге жить близ местопребывания двора, считая расстояние не менее пятидесяти лье, и что лишает Шатору звания гофмейстерины двора дофины, равно как и сестру ее звания статс-дамы дофины.
Между тем королю делалось все хуже и хуже. Все доктора удалились, и августейший больной, находясь между жизнью и смертью, был предоставлен попечению шарлатанов. Один из них, имя которого осталось неизвестным, заставил его принять большую дозу рвотного порошка. От принятия этого порошка короля стало тошнить, но вместе с тем ему сделалось заметно лучше. А прибывший вскоре знаменитый доктор Дюмулен объявил его величеству, что он находит выздоровление его несомненным.
Тем временем в ставку короля прибыла королева Мария Лещинская. И была принята им вполне благосклонно. Он даже попросил у нее прощения за все причиненные обиды.
Совсем другой прием был оказан дофину и его супруге, которых наставник принца – герцог Шатильон – привез в Мец без дозволения короля. Король принял сына чрезвычайно сухо. А в ответ на оправдания наставника лишь насупил брови – он был почти уверен, что если что и понудило дофина приехать в Мец, то это не желание сына увидеться со своим отцом, а любопытство наследника, который хочет знать, когда он может рассчитывать на получение от отца своего наследства.
В сентябре король совершенно выздоровел. Все сцены, происходившие около него во время его болезни, приходили ему на память, и король порою краснел, как бы стыдился самого себя. Он ежеминутно озирался по сторонам, как будто кого-то искал, и этот кто-то, без которого он не мог обойтись, был не кто другой, как герцог Ришелье. Тот же стал откровенно рассказывать королю обо всем, что происходило около него во время его болезни, старался сохранять роль каждого актера, игравшего в этой трагикомедии, выставлял хорошую и худую стороны, не щадил никого - ни принцев, ни прелатов, ни придворных... 
Ободренная письмом Ришелье, герцогиня Шатору решилась напомнить королю о себе. Ее письмо Людовик получил по приезде своем в город Саверн. И с этой минуты страсть к ней снова поселилась в его сердце. Когда же король вернулся в Париж, то буквально на следующую ночь он выскользнул из Тюильри, чтобы тайно увидеться с прежней возлюбленной. 
Людовик предложил ей вернуться ко двору и вновь занять пост гофмейстрины дофины. Но герцогиня хотела мести. Шатору требовала, чтобы принцы крови были удалены.
На это король отвечал ей, что и без того уже перед ними виноваты в том, что не допускали их к нему во время его болезни, и что поэтому теперь месть принцам неуместна.
Шатору требовала, чтобы Морепа и жена его были изгнаны.
Но на это король отвечал, что Морепа, с которым он занимался и обсуждал дела гораздо охотнее, чем с кем-либо другим, ему весьма полезен и что поэтому он не решится удалить его от двора.
Шатору требовала, чтобы Морепа перед ней, по крайней мере, извинился.
Король не отказал в этом желании своей фаворитке: Морепа должен был извиниться, и не так, как бы он сам захотел, а как захочет герцогиня.
Шатору требовала, чтобы герцоги Шатильонский, Бульонский, епископ Суассонский, патер Перюссо, герцог Ла Рошфуко и Бальруа были также изгнаны.
– А что касается этих господ, то я вам их уступлю, – сказал король, – дело о герцоге Шатильонском уже закончено.
При этих словах он показал герцогине приказ, подписанный им несколько дней назад, который он нарочно держал у себя для того, чтобы показать ей.
Тогда все было забыто, и герцогиня, от которой король вышел только на другой день утром, чтобы возвратиться в Тюильри, осталась очень довольна ночью с 13 на 14 ноября, хотя и жаловалась на головную боль и лихорадку.
Через шесть дней, то есть 20 ноября, герцогу Шатильонскому был объявлен королевский приказ, и он немедленно должен был выехать из Парижа, ни с кем даже не попрощавшись.
Что касается герцога Ла Рошфуко, то письмом короля ему повелевалось оставаться жить в своих поместьях впредь до нового приказания - это письмо король адресовал на имя Морепа.
Герцог Бульонский получил приказание удалиться в герцогство Альбертское, где ему был отведен для жилища ветхий дом, в котором уже двести лет никто не жил.
Что касается Перюссо, то король хотел наказать его так же, как наказал герцогиню: в присутствии его, и как бы не замечая, что он тут находится, он посылал за начальником послушников иезуитского ордена и долго разговаривал с ним. Таким образом, прошел месяц – король не разговаривал со своим духовником, который думал уже, что он впал в совершенную немилость. Наконец, по прошествии месяца, король сжалился над ним и объявил, что он так же к нему благорасположен, как и всегда.
Епископ Суассонский был сослан в свою епархию, и не по письменному, а по словесному приказанию.
Бальруа велено было возвратиться в Нормандию.
Морепа, который, по приведении в исполнение всех этих королевских приказаний, видел, что наконец и до него доходит очередь, получил приказание отправиться к герцогине Шатору с извинением и вместе с тем просить ее переехать на жительство в Версаль.
Принеся на следующий день предписанные извинения, министр, покидая герцогиню Шатору, получил от нее уверение, что в субботу она явится благодарить короля. Уже в дверях  он переспросил:
– Итак, до субботы?
– До субботы, – повторила Шатору.
Но может ли человек знать, что с ним случится завтра! Герцогиня назначила днем своего выздоровления субботу, но в субботу ей сделалось еще хуже, и она поневоле должна была отказаться от своего желания ехать к королю.
С этого дня болезнь начала все более и более усиливаться. Одиннадцать суток провела бедная герцогиня в беспамятстве и сильном бреду. Во время бреда она кричала, что отравлена, что яд, который дали ей принять, прислан был от Морепа – Морепа-министра. 
8 декабря герцогиня Шатору, фаворитка короля, умерла в ужасных мучениях. Она была фавориткой короля ровно два года.

Новая любовь короля
  
Госпожа де Помпадур была представлена ко двору в 1745 году. Но так как она не могла быть представлена под своим именем – госпожи Ленорман д'Этиоль, король подарил ей маркизат Помпадур.
Маркиза Помпадур не выставляла своих условий наперед, как герцогиня Шатору, но она ничего не потеряла от того, что сделала это после.
Она начала с того, что лишила места генерального контролера Орри, отказавшегося сделаться ее покорнейшим слугой, и заменила его своим приверженцем.
Кроме двух мнений, ходивших в публике насчет господина Пуассона, отца маркизы Помпадур, по одному из которых он был купец, торгующий скотом, а по другому – подрядчик Дома Инвалидов, было еще третье, которое выдавало его за лихоимца и взяточника, осужденного некогда на виселицу.
 Пуассон, говорили, был одним из главных поверенных братьев-финансистов Пари и находился под их покровительством. Преследуемый Фагоном, который, по причине покровительства герцога Ришелье, не смел взяться за них самих, Пуассон был осужден на виселицу. Но никогда, говорят, не бывают повешены те, которые довольно богаты, чтобы купить себе петлю за сто тысяч луидоров, так и Пуассон избегнул виселицы и бежал в Гамбург.
А в 1741 году, после неоднократных ходатайств перед кардиналом де Флери, приговор 1726 года был отменен. Братья Парисы много помогли господину Пуассону.
Генеральный контролер был большим врагом этих братьев, и потому первой заботой маркизы Помпадур, вошедшей в силу, было ниспровержение Орри.
Орри, получив отставку, удалился в Берси, куда все честные люди стекались для того, чтобы записывать у него свои имена в знак уважения к нему. Орри заменил господин де Машо, бывший интендантом Валансьена.
Господин де Машо, человек честный и умный, начал с того, что спас Францию от великого голода, свирепствовавшего в 1749 году, выписав достаточное количество ржи из-за границы.
Что касается личного богатства маркизы Помпадур, то вот в какой прогрессии оно росло.
Через шесть месяцев после объявления ее любовницей короля она имела уже 600 тысяч ливров годового дохода, одно помещение при дворе, другое – в зданиях, принадлежащих королю, и маркизат Помпадур.
В 1746 году она купила у Русселя, главного откупщика, землю де ла Селль за 155 тысяч ливров и издержала 60 тысяч ливров на перестройку одного только замка. В том же году король подарил ей 750 тысяч ливров на покупку земли и замка Креси, 500 тысяч ливров – за должность конюшенного казначея, а также учредил вторую должность в ее пользу, доставившую ей еще 500 тысяч ливров. Таким образом, менее чем за год фаворитке было подарено около двух миллионов ливров.
1 января 1747 года Людовик XV подарил ей – как подарок к Новому году – записную книжку, усыпанную бриллиантами, с бриллиантовым гербом Франции посередине, с бриллиантовыми же башнями на всех четырех углах, которые маркиза Помпадур избрала своим гербом. В этой книжке находился еще билет в 150 тысяч ливров, которые следовало уплатить предъявителю его.
В 1749 году маркиза Помпадур просила выстроить для себя дворец в Фонтенбло; король дал ей на это 300 тысяч ливров. В том же году она просила у короля замок д'Олней для увеличения приятностей Креси; король подарил его ей и прибавил еще 400 тысяч ливров. В 1750 году она хотела приобрести Бренборион, лежащий выше Бельвю; король купил его, заплатив 600 тысяч ливров. 
В 1751 году маркиза Помпадур вспомнила, что пора было сделать что-нибудь и для своего отца; король купил землю де Мариньи и немедленно предложил ее господину Пуассону.
В 1752 году маркиза Помпадур пожелала иметь землю Сен-Реми, смежную с землей Креси. Это была безделица, приносившая всего 12 тысяч ливров дохода, и потому король, стыдясь предложить ей такой малый подарок, прибавил к нему 300 тысяч ливров для постройки дворца в Компьене.
В 1753 году маркизе понравился превосходный замок графа д'Эвре. Она сказала об этом Людовику XV, и он в ту же минуту дает ей на покупку его 500 тысяч ливров. Но, войдя в него, маркиза находит его недостойным себя и издерживает еще 500 тысяч ливров для того, чтобы сделать его для себя удобным.
На этот раз парижане не могли удержаться: они осыпали ругательствами эту женщину, облепили стены замка пасквилями и, как она для увеличения сада захватила, не говоря ни слова, часть пространства, которое тогда называли Бегом и которое теперь называют Елисейскими полями, собравшись толпой, напали на работников и рассеяли их, начав бросать в них камнями.
Все эти покупки, все это царское богатство, с которыми она не знала что делать, были полезны для художников: надобно было украшать все эти дворцы, надобно было писать в различных видах то портреты, то прихотливые заказы фаворитки. Художества составляют единственное дворянское сословие, для которого мещанство не существует. Верцеты, Латуры, Пигали сделались обыкновенными застольными собеседниками маркизы Помпадур; им досталась большая доля того богатства, в прощении за приобретение которого нуждалась фаворитка. С того времени художество вошло в материальную жизнь и преобразовалось, чтобы сделаться не только приятным, но и полезным, – оно снизошло до малейших подробностей меблировки. Эти тысячи безделушек, которыми женщина себя окружает, тысячи выдумок, которыми она услаждает свои взоры, тысячи прихотей, которыми она забавляет свое воображение, сделались художественными произведениями, и теперь еще наши модные женщины удостаивают покровительством своего вкуса те бесполезные, но дорогие вещи, которым маркиза Помпадур дала свое имя.
Впрочем, надобно сказать правду, никогда подделка малейших подробностей не простиралась так далеко, как в эпоху, о которой мы говорим. Тогда во всем старались природу заменить искусством. Например, цветы, это блистательнейшее украшение природы, с удивительным сходством воспроизводились иглой, кистью, фарфором. Однажды маркиза Помпадур принимала Людовика XV в своем очаровательном замке Бельвю, стоившем ей миллионы. Она повела его в комнату, из которой видна была обширная оранжерея. В этой оранжерее цвели самые свежие, самые не свойственные этому времени года цветы: розы, лилии, гвоздики были рассеяны в таком изобилии, как бывает только во время весны. Это было, как говорили в то время, царство Флоры, и все эти цветы, прелестные по своей свежести, были притом так очаровательны по своему запаху, что король попросил даже собрать ему букет, который он хотел отвезти в Версаль.
– Пойдите и нарвите цветов сами, государь, - сказала фаворитка с прелестной улыбкой, опираясь на руку Людовика. - Пойдите...
Король пошел в оранжерею и, когда нагнулся сорвать первый цветок, заметил свою ошибку. Весь этот прелестный цветник был сделан из превосходного саксонского фарфора, а запах, которым король восхищался и который почти с избытком заменял пахучие испарения всех цветов, происходил от отличнейших духов, полученных искусственным образом и смешанных с атмосферой, которую они наполняли благоуханием.
Король не мог прийти в себя от этого чародейства. Он говорил о нем так, как по возвращении из своего подземного путешествия говорил Аладдин об очарованных садах, по которым прогуливался.
Однако и среди всего этого у Людовика XV оставались признаки печали, часы меланхолии, минуты отвращения ко всему, которых ничто не могло победить. И что же! Искусство нашло средство и против этого ко всему отвращения, и против этой меланхолии, и против этой печали. Маркиза Помпадур, дабы развлечь своего короля-любовника, не прибегала, как то делала госпожа де Ментенон для самого неутешимейшего человека во Франции, к религиозным церемониям и к духовным особам, но обратилась к театральным представлениям и к поэтам. Дюфреми, Мариво и Коллет господствовали в этом театре, который, подобно меблировке того времени, может быть назван театром маркизы Помпадур. При великом короле Мольер был только камердинером; при Людовике XV Вольтер был камергером.
На этих представлениях, составлявших цель всех интриг и любимых более, нежели в прежние времена Марли, присутствовало весьма небольшое число зрителей. За право попасть туда соперничали принцы и герцоги. Актерами были граф Майльбуа, Мез, д'Ажан, Круасси, де Бойе, де Дюра, Клермон д'Ам6уаз, Куртанво, Вильруа, актрисами – маркиза Помпадур, де Бранка, де Пон и де Сассенаж.
чТаким образом, в 1747 году играли "Тартюфа", но почти секретно. Ни дофин, ни принцессы, ни королева на этом представлении не присутствовали. Граф Ноайль, принц Конти и герцог Жевр добивались приглашения, но не получили его.
 В 1748 году приказано было выстроить зал для личных удовольствий Людовика XV, или, лучше сказать, маркизы Помпадур.
 В продолжение этого времени народ, о котором совсем забыли и о котором вспоминали лишь тогда, когда речь заходила о налогах, сняв мало-помалу с Людовика XV имя Возлюбленного, начинал роптать. Мы остановимся на этом ропоте, потому что это было началом грозы, которая должна была разразиться впоследствии.
  
Дела мирного времени

	Маркиза Помапдур взошла к вершинам власти во время войны за австрийское наследство, которая окончилась в 1748 году миром, многими французами воспринятым как величайший позор. Франция не получила ничего, казна была пуста, а народ – на грани голода.  
	Мир принес мало успокоения подчиненным классам, но был временем расцвета маркизы Помпадур.
В продолжение этих шести лет могущество маркизы Помпадур не только не уменьшилось, но еще более увеличилось. Это потому, что с жадностью к деньгам, в которой можно упрекнуть фаворитку, она соединяла в себе все великие качества. Она обладала теми благородными и артистическими чувствованиями, которых вовсе не имел король.
Несчастные и ученые находили в ней сильную опору. Чрез нее Вольтер принят был ко двору, чрез нее получил он должность камер-юнкера, которую продал за шестьсот тысяч ливров; чрез нее он держится при дворе, несмотря на свои шалости и вольнодумства. Не раз он принужден бывал искать спасения в бегстве, скрываться то у госпожи де Шателе, то у герцогини Менской; но как только наступало благоприятное время, как только на устах короля появлялась улыбка, подобно солнечному лучу из-за грозных туч, маркиза снова призывала беглеца, и он снова писал стихи в честь короля, которого ненавидел, и в честь фаворитки, которую презирал. Д'Аламбера говорил про него:
– Вот человек, у которого славы на миллион, а он хочет приобрести ее еще на копейку!
И все это потому, что наука составляет для маркизы большое вспомогательное средство сохранить власть свою над Людовиком XV, который скучает все более и более.
Людовик XV страдает болезнью, от которой нет лекарства, – разочарованием. 
Взгляните на портрет Людовика XV, написанный художником Ванлоо; он верен в ту эпоху, до которой мы дошли; на нем король сохранил еще черты молодости, которая проходит для него; но, достигнув двух третей своего зрелого возраста, он начинает уже замечать, что старость к нему приближается. Еще лоб у него если не широк, то по крайней мере благороден и высок; голубые глаза его еще так блестят под черными веками, так изящно открыты под безукоризненными его бровями; нос, по которому легко узнать потомка Бурбонов; на устах тонкая и умная улыбка, наследие Савойского дома; и что же! рассмотрите со вниманием этот лоб, эти глаза, эти уста; поищите в этом труде живописца выражение, которое он хотел скрыть, и во всем вы найдете усталость..., изнеможение. У ног этого портрета недостает только пустой чаши, чтоб представить эмблему разочарования.
   Этого-то короля надо было забавлять, чего бы то ни стоило. Поэтому больше для него, нежели для маркизы Помпадур, воздвигается по какой-то фантастической программе замок Бельвю. «Устройте мне сады Ариостовой Альцины», – сказала маркиза Помпадур художнику Буше, и Буше принялся за дело. Помпадур купила золото, мрамор и порфир; Лемуан обтесал все это; и Лемуан вместе с Буше вдвоем устроили это жилище феи...
Людовик XV, видя все эти старания угодить ему, улыбается, дает маркизе Помпадур табурет, сажает ее возле королевы, заставляет принцесс целовать ее в лоб!
Ее, дочь Пуассона, который был осужден на виселицу и который однажды за роскошным ужином, разгорячась вином и будучи расположенным говорить правду, развалясь в своем кресле, сказал:
– Знаете ли, чему я смеюсь? Тому, что все мы окружены здесь таким блеском и великолепием! Чужестранец, войдя сюда, право, принял бы нас за принцев; а между тем, вы, г. де Монмартель, – сын целовальника; вы, г. де ла Валетт, – сын продавца уксуса; ты. Буре, – сын лакея; а я, да что говорить, все знают, чей я сын!
И не для одной Помпадур Людовик XV нарушал законы придворного этикета; у нее был брат, которому он дал титул маркиза де Вандьера и которого Морепа назвал по-своему - маркизом д'Авантиер. Надобно было ему переменить это имя, бывшее поводом к такой насмешке, и его назвали маркизом Мариньи, а чтоб этот прелестный ее братец был действительно похож на маркиза, то его сделают со временем секретарем ордена; он получит голубую ленту, которая заменит все доказательства. Такая милость не осталась по крайней мере совсем бесполезной: маркиз занимался живописью, геометрией и архитектурой. В девятнадцать лет он имел главный надзор за публичными зданиями; и что же! в те лета, в которые другой думал бы только о том, чтоб наслаждаться плодами этой милости, он понял, что надобно было заслужить ее. Он, вместе с Суффло, Кошеном и Лебланом, отправился в Италию, пробыл там два года и возвратился если не отличным художником, то по крайней мере отличным ценителем художественных произведений. Маркизом Мариньи его сделали при самом его отправлении.
– Государь, – сказал он однажды королю, – я не могу понять, что со мною сделалось; мне стоит только уронить свой носовой платок, и двадцать голубых лент наклоняются, чтоб поднять его!
По возвращении своем из Италии он совершенно посвятил себя художествам; он выхлопотал академии архитектуры от короля грамоту; основал училище римской архитектуры. Впоследствии маркиз Мариньи вызывается даже окончить Лувр, просит поместить в нем библиотеку, собрание медалей и музей древностей; в особенности он хочет устроить в нем квартиры художникам, чтоб художники имели свой, как он выражался, дворец, т.е. богатое, роскошное помещение.
В ожидании исполнения своих планов он учреждает публичную выставку картин в большой Луврской галерее; составляет большую коллекцию картин Рубенса; покупает у Пико за пенсион в десять тысяч ливров секрет, как переводить произведение живописи, не изменяя его, с одного полотна на другое. Таким образом он спасает от погибели образцовое произведение Андреа дель Сарто и «Святого Михаила» Рафаэля.
Правда, что в продолжение этого времени сестра его также занималась различными учреждениями и нововведениями; но они далеко не заслуживали такого уважения.
Она взяла себе в голову, бедная женщина, что обязанность, выполнение которой даже госпожа де Ментенон считала невозможным, т.е. обязанность забавлять человека, которого ничто в жизни не занимает, заслуживала по всей справедливости какой-нибудь папской индульгенции. Вследствие этого она изобрела Олений парк (Parc-aux-Gerfs).
В первый раз фаворитка возымела мысль устроить для своего обожателя сераль.
Но она, эта умная маркиза, знала, что ее обожатель-король был раб привычки и что разнообразие было для него развлечением, нисколько для нее не опасным.
Но что же это такое было – Олений парк? Багдадский или самаркандский гарем, из которого раба, удостоившись один раз разделить ложе своего повелителя, была тотчас изгоняема. Те, которые лишались в нем только своей чести, получали за это награду; им назначалось приданое, и с этим приданым они легко выходили замуж за какого-нибудь мещанина или фермера; те же, которые делались матерями, утешались тем, что детей их выводили в люди по духовной или по военной части.
Итак, маркизу Помпадур мало беспокоили эти минутные рабыни, потому что она оставалась любимой султаншей, или, по крайней мере, Шехеразадой, долженствовавшей своим умом, искусством и сказками забавлять султана в продолжение тысячи и одной ночи.